Пчелы - Екатерина Нигматулина

зажмурилась. Fifteen Mississippi. Насекомые. Oh, don’t you know…[63] Кожу, как пчелы рамку улья, облепляли насекомые, шуру-дили лапками. Everything’s alright, yes, everything’s fine…[64] Возвращали жизнь. Надо попить магний.

— Сейчас, милый! — Маргарита Антоновна, держась за Moleskine, сглотнула. — Закончу работу и приду! Почитай пока, милый!

Twenty Mississipi. And it’s cool and the ointment’s sweet. For the fire in your head and feet[65]. Маргарита Антоновна посмотрела на потолок. Побелили наконец. Дом новый, кирпичный, элитный, а трубы текут, как в хрущевке. Можно было купить землю и на эти деньги построить целый дом. Но они купили старую развалившуюся фабрику. «Нам нужна своя школа, моя Марго, чтобы ни от кого не зависеть. Никому ничего не объяснять. Чтобы у моей королевы Марго было свое королевство». Муж все делал по-своему. Как тогда во время путча. Высокий. Непримиримый. Готовый умереть за новый мир. Про-сперо, идущий по канату. Когда она подошла вручить ему марлевую повязку, его лица было не видно. Контровой свет. Он заслонил ей солнце.

Онемение прошло. Маргарита Антоновна взяла Moleskine. Нужно еще что-то. Опоры. Костыли. Не только фразы. Соксы, избившие Понибоя. Гризеры, избившие соксов. Оправдать насилие. Задача со звездочкой. Небанальная. Пожалеть тех, кто причиняет тебе боль. Полюбить. Sleep and I shall soothe you, calm you and anoint you myrrh for your hot forehead…[66] На первое свидание он повел ее в театр Маяковского. На рок-оперу «Иисус Христос — суперзвезда». Они сидели высоко на балконе. В первом ряду. Даже в темноте было видно, какой он красивый. Чуть горбатый орлиный нос, бровь в форме горы Фудзи. Длинные волосы. Иисус. Только чисто выбритый. I wouldn’t want to know. He scares me so. I want him so. I love him so[67].

— Мама! — Сын стоял в дверях, ковырял краску дверной коробки, вредная привычка, от которой она никак не могла Андрюшу отучить. Мужа очень раздражала: «Ну не знаю, горчицей ему ногти намажь, Марго, ну это же не дело. Ну нет, не горчицей, конечно. Но сделай же что-нибудь с этим». Маргарита Антоновна поправила их свадебную фотографию в рамочке на столе, рукавом платья вытерла отсутствующую пыль. Грибоедовский ЗАГС. «Только в Грибоедовском, Марго, в лучшем». Метро «Красные ворота». Большой Харитоньевский переулок, дом 10. Букет белых гвоздик. Манжеты и воротничок на ее платье тоже как гвоздики, оборчатые. В густых черных волосах — белые цветы. «Марго, только давай без фаты, хорошо?» Никого. Они женились тайно. Вдвоем. «Родителей звать не будем. Ни твоих. Ни моих». Работница ЗАГСа, Егорова В. Д., с изящно сплетенным пучком горчичного цвета волос, крепко пожала ей руку: «Поздравляю!»

— Андрюша. — Маргарита Антоновна вдавила ноги в ипликатор Кузнецова и нахмурилась.

Андрюша растерянно посмотрел на ногти, под которые забились струпья краски, засунул в рот. Пижама с Микки Маусом. Сам как Микки Маус. Похож на ее отца и на нее очень похож. Темненький. Щуплый. Курносый. С большими все понимающими глазами. Нянечка в роддоме взяла Андрюшу на руки, когда он расплакался один в палате, а потом сказала Маргарите Антоновне: «Ему два дня всего, а смотрит, будто уже все видел, все понимает». Андрюша так и смотрел с тех пор, будто все понимал. Это в сыне Маргариту Антоновну пугало. Вдруг Андрюша видел, как она пыталась найти в нем черты Мужа, докрутить взглядом генетику, которая так подло ее подвела. Пыталась и никак не могла. Всматривалась так тщательно, что знала каждую пору на лице сына. «Повернись вот так на свет, Андрюша. А теперь вот так». Скулы. Губы. Уши. Ничего. Всё ее. Злилась. Вдавливала стопни в ипликатор Кузнецова. Выполняла активные движения. Сжимала. Разжимала. Вдавливала. А потом наконец нашла. Случайно. Ночью. Муж и сын одинаково спали, смешно вверх на подушку закидывая руки, сдаваясь в плен ночи. И одеяло оба сбрасывали, будто всю ночь боролись с ним, как со страшным, неожиданно выпрыгнувшим из засады в темноте зверем. Побежденное, одеяло падало к их ногам, на пол. Маргарита Антоновна тихонько поднимала рыцарски поверженные одеяла, расправляла в пододеяльниках, укрывала Мужа, укрывала сына. Close your eyes, close your eyes, And relax. Think of nothing tonight…[68] «Знаешь, — улыбалась она за завтраком, — вы с Андрюшей абсолютно одинаково спите! Вот так». И, смеясь, показывала. Он кивал. Из уважения. Из вежливости. Сын был на него не похож. И она ничего не могла с этим поделать.

— Ну… Мама! — Андрюша, маленький и теплый, как кот свекрови, Варвары Андреевны, забрался к ней на коленки, сдвинул локтем лампу на столе. Лампа скрипнула, дернула головой, так глупо ули-ценная в шпионаже, стыдливо отвернулась. — Мама, пойдем читать! Про изумительного мистера Лиса!

— Да ты эту книжку уже наизусть знаешь, милый… — Маргарита Антоновна поправила Андрюше лезшие без конца в глаза непослушные волосы. Совсем как у нее.

— Не знаю! Не знаю! — запротестовал Андрюша, обвил маленькими ладошками ее шею и, высунув язык, начал понарошку душить, широко раскрывая и без того большие черные глаза. — Если не пойдешь, я тебя убью!

— Ну хорошо! Перестань, перестань… Не балуйся. — Маргарита Антоновна сглотнула и потерла шею, будто ее душили по-настоящему, убрала Андрюшины руки. Crepi. Сдохни. — Я тебе почитаю, милый. Только на английском. Договорились? И переводить не буду. Видишь? — Она кивнула на часы на стене. — Половина девятого. В девять приду. Мне нужно подготовить на завтра урок и папу дождаться…

Андрюша скривился.

— Можно я здесь подожду?

— Нет, милый, ты же знаешь, папа не любит, когда на его кровати валяются… У тебя есть своя. Иди в детскую. Я скоро буду.

Маргарита Антоновна с Мужем давно спали раздельно. «Я не хочу тебе мешать, Марго. У нас разный температурный режим. Ты любишь холод, а я тепло. И потом, ты же знаешь… Мне нужно пространство. Мне нужно дышать. Меня нельзя ограничивать. И мы наконец-то можем себе это позволить, каждому свою комнату, тебе, мальчику, мне. We’ve done it, my Margot! We’ve arrived!»[69] Он целовал ее в лоб. Обсуждение окончено. Куце. Сухо. Не задерживаясь. Он теперь целовал ее в лоб.

— Мама, а папа привезет ириски?

Марго нахмурилась.

— Ириски портят зубы, милый. Ты же знаешь… — А можно я… — Андрюша спрыгнул на пол. — Возьму…

— Мы же про это уже говорили, милый. Ты уже большой, чтобы спать с моим халатом. — Маргарита Антоновна поправила сдвинутую сыном лампу.

— Ну пожалуйста, мама… — Андрюша цепко, ястребом, обхватил ее за плечи.

— Ну хорошо, бери и напомни мне подстричь тебе ногти. — Маргарита Антоновна аккуратно, но настойчиво