Пчелы - Екатерина Нигматулина

— А возьми, то есть возьму тебя с собой. Как внес…у т-тебя в светелку, стану-у-уе-е-ешь ты твоей, то есть моей, судьбой. Буд…ешь шить, стирать, варить, за обиды не корить, и играть тебе, мне, мне играть на скрипке… — Петя зеленым водяным пистолетом изобразил на плече скрипку, запиликал. — И клопов тебе, то есть мне, нам… морить!

Ольга Николаевна сдвинула руку-забрало. Ухо мэра было на месте. Запекшаяся кровь на месте. Не ушел. Двадцатое… Сегодня же двадцатое. Ольга Николаевна, забыв про пот, прислонилась к спинке кресла. Список несчастливых дней Пушкина. Оных дней в януарии было семь. Первое. Второе. Шестое. Седьмое. Одиннадцатое. Двенадцатое и… Опять кольнуло в боку. «Маркова последняя!» Двадцатое. И Толя уехал в такой день, только в апреле. Березов месяц. Первое число.

— Давай, голубица, пойдем ко мне в светлицу! — Петя обнял Аглаю и, помахав зрителям пистолетом, практически выпихал Аглаю со сцены.

Ольга Николаевна, не обернувшись на Серафиму Сергеевну и кровавое ухо, пригнулась и, сжимая совсем потерявший надежду выжить великий третий номер восемьдесят седьмого года журнала «Юность», ринулась за кулисы.

Настя встретила ее в костюме Маруси, длинном льняном платье с красным кушаком и стразами. Вся светилась.

— Ольга Николаевна, Ольга Николаевна, я готова! Я готова! Дымовой плохо же, да…

Да, Настя, Аглая что-то… Давай, молодец, что уже переоделась. С Богом! — Ольга Николаевна, сама от себя не ожидая, перекрестила Настьку журналом «Юность». Главное — доиграть спектакль, все остальное потом, потом. «Сердце в будущем живет; / Настоящее уныло: / Все мгновенно, все пройдет; / Что пройдет, то будет мило»[52]. Выписать, выписать нужно все эти несчастливые пушкинские дни в году и никогда больше… никогда!

* * *

В зале свистели и хлопали. Громко. Радостно. От души. Актеры третий раз выходили на поклон. Аглая сидела за кулисой на том же стуле, где ее со словами: «Ну Дымова, ты чего, а?» — оставил Петька. Аглая, закутавшись с ногами в шерстяной павлово-посадский платок, не двигалась, смотрела перед собой, в пол. Пол порезами на линолеуме косоглазо пялился на нее в ответ. Что ж так холодно? В голове толкались, пихались, придавливая друг друга, валились все не вспомнившиеся реплики сразу. «Ты, Федот, меня не трожь». Одна на другую. «И кастрюлю не наполнишь». Вповалку.

— Дымова… — Ольга Николаевна крепко сжала руки, боялась, что одна из них вырвется и нарушит непреложное правило детей не бить. — Что с тобой случилось… — Ольга Николаевна замолчала, силясь что-то вспомнить. — Аглая! Что произошло? Ты же так хорошо текст знала, и свой, и Петин… У тебя что-то дома случилось? Что-то с папой? Он все еще болеет?

Аглая покачала головой. При чем тут папа? Почему Ольга Николаевна постоянно спрашивает ее про папу? Чего привязалась? Никого больше не спрашивает. Только ее. Если вам так надо, сами его и ищите.

— Аглая. — Ольга Николаевна разжала руки, села рядом. — Ну как ты могла забыть весь текст?! Весь текст! Ты нас чуть… — Ольга Николаевна осеклась, а Аглая крепко зажмурилась, попыталась Ольгу Николаевну выключить.

Щелк. Она их всех опозорила. Щелк. В висках закололо. Щелк. Ольга Николаевна не выключалась. Невыносимо. Это было невыносимо. Навзничь. Дура, дура, из-за которой весь спектакль чуть не…

— Простите, пожалуйста, я не знаю, что со мной… — Аглая сглотнула.

— Ты, может, заболела, Дымова? Зеленая вся… Тебя тошнит? — Ольга Николаевна протянула окольцованные холодные пальцы к Аглаиному лбу, потрогала, в недоумении пожала плечами: — Нет вроде… Ну ничего, ничего, бывает, не расстраивайся, посиди, успокойся, бывает… Со всеми бывает.

Ольга Николаевна врала. Такое бывает только с полными дурами, как Аглая. Не со всеми. Даже Настька… Настька не только сыграла лучше нее, но и ни слова не забыла. Это все было не-вы-но-си-мо.

— Пойду к Серафиме Сергеевне, как бы нам теперь все спектакли не запретили… — Ольга Николаевна тяжело вздохнула. — Ты не расстраивайся, Дымова… — Ольга Николаевна замерла, закусила губу. — Знаешь, если ты не против, я заберу свой платок…

— Конечно, простите… — Аглая испуганно вскочила, выпуталась из платка. — Вот.

Ольга Николаевна взяла платок, пропальпиро-вала, будто проверяя у платка пульс, жив ли остался, аккуратно сложила и, едва заметно понюхав, быстро удалилась.

Над Аглаей тут же нависли неизвестно откуда взявшиеся Настька и Вика. В засаде сидели. Профессиональные падалыцицы. Как они могли такое пропустить?!

— Эх, Дымова, Дымова! — Настька ткнула Аглае в лицо воняющей клеем ПВА голубиной маской. — Ты же нам чуть весь спектакль не завалила, Дымова. На фига берешься за то, что не тянешь?! В каждой бочке затычка ты, Дымова… А зря! Надо адекватно свои силы оценивать.

Аглая, подобрав и обхватив руками ноги, молчала. Без платка Ольги Николаевны стало очень холодно. Знобило.

— Ты что, пьяная, Дымова?! — улыбнулась своим наклеенным золотым зубом Вика. Голова замотана в платок так, что волос не видно. Длинная льняная юбка. Роль няньки Вике удалась на славу.

— Да, точно! Она пьяная! Трясется вся! Дыхни, Дымова! — Настька довольно зачмокала звуком дачного сортира.

— Но ты обосралась, конечно, Дымова! — поддержала ее Вика.

Аглая хлюпнула носом. Сейчас еще и разревется как последняя дура. Перед этими… и разревется!

— У! Наша учительская собачонка расстроилась! М-м-м-м… Сейчас заплачет, бедненькая… — Настька вытянула руку, хотела Аглаю погладить.

Аглая дернулась от отвращения. Настькину руку кто-то отпихнул. Настька взвизгнула.

— Валите отсюда, а!

Аглая подняла глаза. Наташка?

— У-у-у-у, какие защитницы у нас, подумаешь… — Вика и Настька объединились, заклокотали в унисон, но шаг назад сделали.

— Подумаешь и ничего не скажешь. Валите, валите, зубы золотые не потеряйте.

Настоящая Наташка. В белой праздничной рубашке с жабо. Красивой. Наташка, которая с ноября с ней не разговаривала. Ни слова не сказала, даже когда им по биологии дали один проект на двоих делать. Передавала информацию через Ольку Воронину, записки писала. Ее Наташка.

— Нам в вашей выгребной яме не очень-то сидеть хочется! Не переживайте! Воняет… Жуть!

— Валите, валите… От вас и воняет!

— А что сказка дурна — то рассказчика вина. Изловить бы дурака да отвесить тумака… — Вика и Настька, смеясь, побежали обратно на сцену, догоняя Пивоварова.

— Вот дуры же, а… — Взаправдашняя Наташка села рядом, пихнула Аглаю плечом.

Аглая всхлипнула еще раз, без платка было холодно, шмыгнула носом и… заплакала, будто Наташкин локоть дал ей на слезы разрешение, справку выписал. Дымовой реветь можно. Число. Подпись. Печать.

— Ну не расстраивайся, ну бывает… Не слушай ты этих придурочных! Подумаешь, текст забыла?! Надо к этому проще относиться… Кто об этом завтра вспомнит-то?!

Наташка врала. Как Ольга