Пчелы - Екатерина Нигматулина

ветром» был почти так же хорош, как и книга. Она ездила с Толей смотреть его в Москву, в кинотеатр «Октябрь». Огромный экран. Красные кресла. Прекрасный звук. Толя держал ее в темноте за руку. Гладил. Проверял, настоящая ли, его ли. После сеанса заглянул прямо в глаза, нахмурил густые темные брови, спросил: «Ты бы променяла меня на Ретта Батлера?» Какой глупый вопрос, Толя. Зато понятно теперь, почему спрашивал. Он, он ее променял… и даже не на Мелани, а на пошлую мисс Дэвис с лошадиными зубами.

Толя, если совсем честно, никогда в советскую действительность не вписывался. Не пил, не курил, вел здоровый образ жизни. «Вдох глубокий, руки шире, / Не спешите, три-четыре! / Бодрость духа, грация и пластика»[46]. Работал в школе олимпийского резерва по фехтованию. Ольга Николаевна понимала, как ей с Толей повезло, по многочисленным хищным взглядам подруг. «Оленька, а Толя на дне рождения будет?» Красивый. Высокий. Не гулящий. В двадцать девять лет волшебным образом не женатый. Ее собственный Эшли. Такое бывает вообще? «Где ты его отыскала, Оля? Там больше, случайно, таких нет?» В белом костюме фехтовальщика с настоящей, не сделанной из половника, как у Боярского в «Трех мушкетерах», шпагой. Принц Флоризель. Ольга Николаевна сама себе завидовала. Все завидовали. И потому не любили. Слишком они были красивая пара. Неприлично просто. Внушали пустую надежду, что и на жизни двадцативосьмилетней незамужней женщины рано ставить крест. Бесили. А потом Толя эмигрировал. Сначала в Австрию. Из Австрии в США. На время. На посмотреть, как там. Навсегда. Коллеги из школы выдохнули с облегчением. Утешали с таким энтузиазмом, что Ольга Николаевна не знала, куда от них деваться. «Оля, ты все правильно сделала! Конечно, как родителей оставить? У отца же сердце! А школу как бросить? Что? Что там в этой Америке делать?! Ты и языка не знаешь! Анатолий еще вернется, приползет обратно, вот посмотришь!» Ольга Николаевна девочкам кивала, пила хванчкару, тихонько ночами плакала. «Где я любил, где мне любить нельзя…»

Толя в Штатах с прошлого письма успел обзавестись не только гайморитом, но еще и собственной школой фехтования в старом ангаре, похожем на разрезанный вдоль железный батон докторской колбасы. Толя поработал и грузчиком, и таксистом, но фехтование никогда не оставлял, в выходные давал частные уроки. Американские мамаши-домохозяйки, приводившие к загадочному русскому своих сыновей, быстро взяли Толю в оборот, провели экскурсию по американскому образу жизни. Учредили благотворительный фонд, собрали денег, выкупили старый ангар для Толиной школы. «Оля, они меня здесь называют не Анатолий, как у нас, а Тони. Правильное имя никак запомнить не могут! Я уж бросил их исправлять, черт с ними!» Ольга Николаевна не удивлялась. Эти холеные неработающие американские индейки, по словам Толи, никогда не слышали ни о Пушкине, ни о Толстом, только о Достоевском, и то мельком. До-сто-ев-ски? Неудивительно, что в этой стране насморк до гайморита запустили. Идиоты! «Да, представляешь, Оля, просто так, это у них называется поддержка предпринимательства, малого бизнеса. Поверили в меня. Мисс Дэвис помогла в кредит взять оборудование, поручилась в банке. Тут все живут в кредит. Ну и спорт в нашей деревне развивать нужно. Я много работаю, Оля. С утра до вечера. Без выходных. Мисс Дэвис очень помогает, дает рекламу в соседние поселки, ведет учет абонементов, обзванивает заболевших». Толя приложил к письму фото с этой незаменимой во всех отношениях мисс Дэвис. На фоне ангара. Желтый костюм, черное каре, завивка Жаклин Кеннеди, белые лошадиные зубы. Мисс Дэвис приобнимала Толю одной рукой, тыкала указательным пальцем с пошлым розовым маникюром на табличку перед ангаром «Mr. Gorokhov’s Fencing School. Children from 7 to 16 y.o. Adults».

«Миссис Горохова. Миссис Горохова», — попыталась примерить на себя американское имя Ольга Николаевна. Но как она его на себя ни натягивала, имя на нее не садилось. Оказалось не в пору. Как чужое заношенное платье из комиссионки. Нет, из — как это теперь называется? — из секонд-хенда. Жмет. Дышать невозможно. Жалкая подачка гуманитарной помощи. Ольга Николаевна американскую гуманитарную помощь терпеть не могла. Береги платье снову, а честь смолоду. Баба Рита, заведующая столовой, визжала как резаная, если, не дай бог, кто-то из мальчишек неаккуратно плюхал коробку с гуманитарной на пол: «Руки оторву, злыдень! Аккуратнее, сказала! У меня таких, как ты, полшколы обормотов, а коробки всего четыре!» Коллеги при виде гуманитарии чуть в обморок от счастья не грохались. Ольга Николаевна с мамой их восторгов не разделяли. Rama оказался прогорклым маргарином. Отдали соседке, у нее собака большая, овчарка. Кукурузные лепешки Kellogg’s повертели, повертели, да так и не поняли, как их есть, сухие, безвкусные, как бумагу жуешь. Выбросили. Сухое молоко. Что-то вроде детской смеси «Малютка», только сладкое — ужас. Они что там в своей Америке думают, у нас даже свежего молока нет? Банка сосисок Dak. Даже всеядный папа есть такое не стал: «Они ополоумели совсем?! Сосиски в бульоне из-под горошка в банки засовывать!» Конфетки только с чаем съели. Вкусные, но наша пастила не хуже, а уж с маминым фирменным тортом «Графские развалины» вообще не сравнится.

Ольга Николаевна аккуратно положила письмо обратно в конверт. Она перечитывала Толины письма каждый день, когда одно, когда — «в уме, подавленном тоской, теснится тяжких дум избыток; воспоминание безмолвно предо мной свой длинный развивает свиток»[47] — все разом, по дате отправления с самого первого шесть лет назад. Ольга Николаевна подошла к книжному шкафу, достала с собрания сочинений Пушкина с золотым обрезом коробку из-под конфет «Ассорти». Толя принес на последнее Восьмое марта перед отъездом. Коробка «Ассорти» и охапка мимозы. Набор старой девы. Восстановил естественный ход ее жизни. Ольга Николаевна открыла темно-синюю коробку, аккуратно положила конверт, поправила; еще одно — и придется искать новую коробку, чтобы не помялись. Это было первое письмо с отъезда Толи, в котором он не уговаривал ее приехать. Сдался. Отпустил. «И жив ли тот, и та жива ли? / И нынче где их уголок? / Или уже они увяли, / как сей неведомый цветок?»[48]

Ольга Николаевна запретила себе думать о Толе, гайморите и мисс Дэвис (интересно, он рассказывал мисс Дэвис о ней?). Были дела поважнее. Сегодня любимый десятый «А» играл спектакль. «Про Федота-стрельца». Филатов. Ольга Николаевна подошла к балкону, принялась аккуратно раскручивать бигуди. У жизни причудливое чувство юмора. Вам и не снилось. «Я без тебя могу. Господи, это правда»[49]. Слова Татьяны Николаевны оказались пророческими. Ольга Николаевна любила Филатова