Пчелы - Екатерина Нигматулина

— ..Федот-стрелец, удалой молодец. Был Федот ни красавец, ни урод, ни румян, ни бледен, ни богат, ни беден, ни в парше, ни в парче, а так, вообче! — Яркая рубаха. Скоморошья шапка с бубенчиками. Матвей — скоморох говорил громко, бойко, чеканил слоги.

Ольга Николаевна покосилась на мэра. Тот скривил тонкий рот в подобии улыбки и закивал окровавленным ухом в такт филатовскому тексту. От бритвы, подумала Ольга Николаевна. Не дрался же, в самом деле. Или дрался?

— Служба у Федота — рыбалка да охота. Царю — дичь да рыба, Федоту — спасибо! — Петя — Федот в черных сапогах и белой косоворотке достал из широких штанин зеленый водяной пистолет, прицелился в Матвея, пульнул.

Зал захихикал, мэр ткнул в Петьку пальцем и шлепнул себя по коленке: «Хорош!» Серафима Сергеевна тоже улыбнулась, вероятно мысленно выбирая цвет нового линолеума. Дуб медовый, венский или все-таки лучше орех, как думаешь, Оленька Николаевна? На сцене появился Мишка-царь. Колготки, шорты, красная расшитая искусственным мехом мантия. Ухо мэра на секунду исчезло из поля видимости. Мэр наклонился к Серафиме Сергеевне и, шепнув: «На нашего ж похож!» — хрюкнул.

Хорошо, не Чехова взяли. Как чувствовала. Ольга Николаевна перевернула улыбающегося Филатова: «Не подведем вас, Леонид Алексеевич», страница 47. Этот бы Чехова не потянул, конечно. Ольга Николаевна вздохнула. Да и она бы сейчас не потянула. Чехова Ольга Николаевна не любила. Все его пьесы сочились, как ромовые бабы — сиропом, крепкой, почти водочно горькой тоской, невыносимой, парализующей, лютой. У доктора Чехова не было ни одного героя, которой) бы он пожалел и вы лечил. Нет. Чехов всем ставил диагнозы, несовместимые с жизнью. Одни смертники. Все до одного. Оля, Маша, Ира, Раневская, Лопахин, Соня, дядя Ваня, забытый всеми Фирс — все. От чеховских пьес рука тянулась если не за револьвером, то, по край ней мере, за бутылкой. И выть хотелось. Как от Толиных писем. Ольга Николаевна моргнула и испуганно проверила, на месте ли «Юность». Что это она? Петя на сцене один, в лесу. Пока Аглая не выйдет, расслабляться нельзя. Ольга Николаевна быстро пробежала глазами текст, поставила на нужную строчку палец. Линолеум. Актовый зал. Главное — не сбиться.

— А вообче-то говоря, голубей ругают зря. Голубь — ежели в подливке, — он не хуже глухаря!

Нет, все шло гладко. Нервы у нее ни к черту стали, нужно мелиссу и душицу мамины попить вечером. На сцене наконец появилась Аглая. Сизый комбинезон по фигуре. «Девочка на шаре» Пикассо, любимая картина в Пушкинском. Синий павловопосадский платок. Толин подарок. Такой огромный, что Аглае на два голубиных крыла хватило. Красиво смотрится. Медные волосы, схваченные маской-клювом из папье-маше. Трудовичка смастерила. Расшила блестками, приклеила белые голубиные перья. Не хуже венецианских масок. Настоящая птичка. Маруся-голубица.

— Ты, Федот, меня не трожь, пользы в энтом ни на грош…

Кольнуло в боку. Ольга Николаевна вздрогнула. Пятый класс. «Сегодня бежим кросс, — объявляет физрук. — Три километра». Три километра ужаса, позора, болей в боку.

— …и кастрюлю не наполнишь, и подушку не набьешь…

Ольга Николаевна моргнула. Что-то в голубице было не так.

— Чай, заморский господин любит свежий галантин…

Слов было не разобрать, Аглая будто не текст читала, а монотонно тихо гудела холодильником «Минск-10» в коридоре: у-у-у-у-у! Ольга Николаевна даже обернулась назад, убедилась, что сидит на первом ряду. В боку кольнуло еще раз. «Готовы? На старт! Внимание! Марш! Что стоишь, Маркова? Побежали уже!»

— …а во мне какое мясо…

Нет, нет, опять кажется. У-у-у-у-у! Ольга Николаевна поджала губы, нацепила пластиковую улыбку Ретта Батлера с марки и принялась крутить рукой, пытаясь добавить Аглае то ли завода, то ли звука. Но регулятор громкости Аглаи был сломан. И завод не добавлялся. Что? Что она говорит? Ничего было не слышно.

— …так, не мясо, смех один!

Петя цокнул, ухмыльнулся, упер руки в боки. Заговорил громко и звонко. Как положено заговорил. Как репетировали.

— То ли леший нынче рьян, то ли воздух нынче пьян, то ли в ухе приключился у меня какой изъян?

Да, да, точно! Ольга Николаевна радостно Петиным словам закивала и перестала крутить рукой. У нее тоже в ухе приключился изъян. Вот в чем дело! Только Серафима Сергеевна почему-то все хмурилась, а мэр широко зевнул чесночным запахом, запекшаяся кровь под ухом дернулась. «Маркова, отставить крутить по сторонам головой! Беги давай!» Ольга Николаевна выключила боковое зрение. Сконцентрируйся, Оля! Смотри на сцену и в текст! — То ль из царских из окон оглашен такой закон, чтобы птицы говорили человечьим языком? Сейчас все наладится. Это из-за нервов. Зачем Толино письмо сразу, как принесли, читала?! Сама виновата. Ну давай, Аглая! Починись! Громко, радостно, как Маруся! Но Аглая не починилась. Аглая вообще перестала говорить. Замолчала. Ольга Николаевна, нервно сглатывая, зашуршала журналом. «Маркова, бежим, бежим! Второй круг только, а ты уже издохла!» Может, Аглая слова забыла? Нет, это совершенно невозможно. Немыслимо просто. Ольга Николаевна откинула от себя эту мысль и слепо посмотрела на сцену. Аглая никогда не забывает слова. Это аксиома. Воздух в актовом зале тяжелел, наливался тревожным шепотом задних рядов, давил на уши, как в самолете. Еще раз долго, скучающе зевнул мэр. В боку снова кольнуло. Толя сидит на диване и мямлит: «Здесь ничего уже не будет, Оля». И в глаза не смотрит, как Аглая. Мнет руки. Петя, Петя, миленький, спасай!

— То ли леший нынче рьян, то ли воздух нынче пьян, то ли в ухе приключился у меня какой изъян? — Петя сделал шаг вперед.

Молодец, Петр, сообразил прочитать еще раз! Пятерку тебе поставлю! В четверти! Нет, не в четверти! В году!

— То ль из царских из окон оглашен такой закон, чтобы птицы говорили человечьим языком?..

Боковое зрение щелкнуло и показало насупившуюся Серафиму Сергеевну, мысленно уже отпевающую мечты о линолеуме.

Не твори, Федот, разбой…

Линолеум, актовый зал, Ольга Николаевна спохватилась, нашла нужный текст в журнале и зашипела на сцену, закрывая ладонью-забралом свой говорящий рот от Серафимы Сергеевны.

— Не твори, Федот, разбой… — повторила Аглая, махнув крыльями, и снова замолчала.

По спине под новой шелковой блузкой бежали две крупные липкие капли пота. «Два километра, Маркова, один остался!» Ольга Николаевна выпрямила спину. Пятна останутся.

— Разбой, — хмыкнул Петя и широко улыбнулся.

У Аглаи гайморит, вдруг твердо решила для себя Ольга Николаевна. Фива. Читай, Петя! Читай! Ольга Николаевна тыкала «Юностью» то в Аглаю, то в Петю. Какой сегодня день?