Пчелы - Екатерина Нигматулина

Шалость. Метаморфоз. Превращение головастика в лягушку. Гусеницы — в бабочку. Опыление. Овзросление. Онтогенез.

Плыви, толкай.

Аглая не запомнила, как сердце противилось этой неожиданной взрослости, как колотило ее в грудь, в виски, в живот, как маленький ребенок колотит в истерике мать, швыряя в нее свои яростные, упругие «ятебяненавижу, ненавижу-у-у».

Аглая не запомнила, как тихо забралась на кресло-кровать, легла солдатиком, как пыталась унять мечущееся по телу дыхание, но вдохи и выдохи все надувались и лопались, надувались и лопались внутри нее дождевыми пузырями, а она никак не могла понять, где конкретно они надуваются, прикладывала ладони. Здесь? Нет, не здесь. Здесь?!

Плыви, толкай.

Единственное, что запомнила Аглая перед тем, как вновь выбило пробки: сердце пристегнули к грудной клетке ремнями, как трехлетку к коляске, а чтобы восстановить дыхание, к лицу прижали мягкую резиновую маску, вручив ночи ритмично сдавливать мешок Амбу; перед тем как стало темно и твердо, был кит. «Не твори, Федот, разбой…» Большой. Протекший. Застрявший на потолке. «А возьми меня с собой». И еще что в спальне почему-то пахло не теплом, Бабушкой, Дедом и сонным, одеяльным сладко-пряным мороком детства. «Как внесешь меня в светелку…» А свежим и соленым. Взрослым. «Стану я твоей судьбой»[42]. Пахло озоном. И у озона был не запах дождя, как говорил Гудвин, а вспененный запах черноморских волн, кипарисов, мелких желтых цветов и морской пыли, тонким слоем покрывающей раскаленные на солнце камни.

На лестницу включать предохранитель никто не пошел.

Хорошо, что не пошел.

Это раньше всегда делал папа, когда смотрел до ночи футбол и был настоящий.

Аглая проспала в темноте до утра.

В темноте было черно и душно. Хрипло кукарекала голубица с петушиной головой. Аглая пыталась и никак не могла натянуть на голый живот футболку. На животе вместо родных желтых листьев липы прорастали красные кленовые, вперемешку с ромашками. Шумно гудел сухой без запаха дождь. Что-то кричала, размахивая журналом «Юность», Ольга Николаевна. А рядом курил Гудвин. Он был голый. В халате. И без лица.

* * *

«Насморк перешел в гайморит. Жар. Фива. Слово с клоунским именем. Оля, они здесь не говорят „температура". Говорят, у вас фива. Смешно! Голова раскалывается. Здесь тебя лечат, только если ты почти уже умер. Не раньше. Я почти».

Ольга Николаевна перечитала абзац еще раз, схватила со стола синюю перьевую ручку, вырвала из тетрадки листок в линейку, принялась писать ответ — буква к букве, с завитушками и точно выведенными линиями: «Толя, возьми луковицу. У вас же там продают наш нормальный репчатый лук? Почисти, натри на терке, из полученной кашицы отожми сок. Мама так делает. Смешай в равных частях с медицинским спиртом. Есть где достать? Перед тем как использовать, сделай ингаляцию над картошкой. Обязательно свари в мундире. И закапай по две капли в каждую ноздрю. Пипетку в аптеке купи. У вас же там есть пипетки в аптеках? Утром все пройдет…» Ольга Николаевна пробежала глазами написанное. Скуксилась, будто луковым соком капнула в нос не Толе, а себе. Опомнилась, листок отложила. Пока письмо дойдет до Делавера, Толин гайморит уже вылечат. Конечно, вылечат. Не могут не вылечить. Толя драматизирует, как всегда. Он часто в письмах ругается на Америку: «Оля, представляешь, эти дикари дома ботинки не снимают! А метро, какое у них метро! Грязное, оскалившееся, заплеванное. У нас сортиры на Ленинградском вокзале чище». Толя оправдывался. Нет, не оправдывался. Вымаливал прощение. Сам у себя. Предательство. Девятый круг ада Данте. Пояс Каина. Ледяное озеро Коцит.«… В лед был погружен до щек, где стыд является…»[43] «Чтобы здесь попасть к доктору, сначала, Оля, нужно продать почку! Без страховки ты никто, не человек! Доктора еще тут, как бы это объяснить, не наши, индусы да пакистанцы одни. А медсестрами — черные, негритянки… Мамушки. Улыбаются, улыбаются, а что лепечут, непонятно».

Ольга Николаевна Толиным жалобам не верила. Ни один индус, ни одна негритянка не могла напугать человека, которому в советской школе лечили зубы. Когда медсестра приходила забирать их в восьмом классе на осмотр, никто даже с контрольной по физике уходить не хотел. Те, кого медсестра все-таки выцепляла по алфавиту — Авинов, Баранова, Бойко, — шли как на расстрел. «Я видел смерть; она в молчанье села/У мирного порогу моего…»[44] Ольга Николаевна машинально провела языком по зубам, нащупала место нижней правой восьмерки.

Запах паленой кости. Воспаление. Первый больничный за десять лет. Ольга Николаевна вздрогнула. Толю вылечат. Уже вылечили, наверное. Она посмотрела на дату отправки письма на конверте. Сегодня двадцатое, значит, восемнадцать дней назад. Погладила указательным пальцем марки. Gone with the wind. Вивьен Ли — Скарлетт О’Хара запрокинула назад голову и закрыла от блаженства близости Ретта Батлера глаза. Холеный, лоснящийся от геля для волос Ретт Батлер лет на десять моложе оригинала.

Ольга Николаевна любила «Унесенных ветром». Толя еще это помнил. Смена эпох, разбитые судьбы, голод, выживание, неуместность старой интеллигенции в новом мире. Маргарет Митчелл словно не про войну янки с Конфедерацией писала, а про Россию в девяностые. «Это знак, не имеющий больше цены, — / Сохрани его, друг дорогой; / Это символ когда-то прекрасной страны, / Разоренной жестокой рукой»[45]. Скарлетт О’Хара. Альтер эго каждой второй русской женщины. «Я никогда больше не буду голодать!» «Конечно, не будем, Оленька. Ты что?» Мама смотрела испуганно, напряженно, слишком литературная у них девочка вышла, слишком впечатлительная. «Ой, как жить будешь, Оленька, когда нас с отцом не станет?! Но ты не переживай, главное, работай спокойно! У нас дача, доча! Всё вырастим! Мне Танюша семена перца обещала! Сортовая клубника с кулак, яблоки, огромные, с пятилитровую баклажку, кабачки „Черный красавец"». Кто только придумывал названия кабачкам? «Белогор». «Аэронавт». «Ролик». «Черный красавец».

Дача. Их с родителями собственная подмосковная Ривьера. Два месяца положенной по рабочему законодательству летней свободы. Булгаков. Пастернак. Неизвестная лирика Пушкина. Ранний Толстой. Спрятанные под дерматиновой обложкой то ли от глаз папы, то ли от глаз Пушкина «Долина кукол» Жаклин Сьюзан, «Лаки» Джекки Коллинз, «Поющие в терновнике» Колин Маккалоу. Литературный эскапизм. Доступная советской женщине среднего возраста бесплатная психотерапия. Стыдно было такое читать, конечно. Если бы кто-то из школы узнал, Ольга Николаевна сразу подала бы заявление. Но не читать было невозможно. Упоительно, блаженно, залпом, как летом пить запрещенную родителями мандариновую трехкопеечную газировку из автомата: «Еще раз увижу вас у этого сифилизатора, руки оторву! Поняли? Неизвестно, кто эти стаканы облизывал, тут ночью венериков автобусами привозят, Галка рассказывала».

Фильм «Унесенные