Пчелы - Екатерина Нигматулина

каждым годом. Когда приехала на зимние каникулы в этот раз, велела ни с того ни с сего всем называть ее Ника. «Са-мофракийская, что ли?» — усмехнулся Дед. «Ника», — твердо повторила Вероничка и перестала на Вероничку откликаться.

— Гага, ну пожалуйста! Это же весело! И полезно! Тебе что, совсем ничего узнать не хочется? — Вероничка вылупила на Аглаю цвета сосновой коры яркие лесные глаза.

— Ничего, — я отрезала Аглая.

Настьке он звонил теперь, наверное, а не ей. С Нового года она один раз была наедине с Гудвином. Он читал ей «Пир» Платона: «Красота тела дает импульс душе к познанию. Ты рыбу любишь? Ты себя любишь! Ты любишь вкус рыбы на языке своем. Я люблю мед, Аглая. Я не люблю рыбу». А потом уперся носом в макушку, постоял так с секунду и вручил мандарин. Мандарины с Нового года остались. Тетя Света велела всем раздать, а то они уже засыхать начали.

— Гагачка, ты подумай хорошенько, ну, что там тебя интересует, как спектакль твой пройдет. Или, это, дадут тебе твою стипендию в конце года…

— Ай! — Мандариновая корка саданула под ноготь острым жалом, обожгла.

Вероничка воображала себя очень взрослой. Восьмой класс. Розовый свитер. Такой розовый, что глазам больно. Джинсы с высокой талией. Дядя Валера теперь летал в Китай. Военная авиация эволюционировала в челночную, процесс перехода из одного вида в другой прошел бесшовно. Возили всё: от кожаных курток и видиков до подержанных праворульных японских автомобилей.

Аглая отодрала последнюю мандариновую корку, засунула указательный палец в рот. Палец щипало. Фабрика, Новый год, подоконник. Настька точно в таком же розовом свитере, как у Веронички, на новогодней вечеринке была. Гудвину цвет понравился. «Фьюша», — сказал он и свитер погладил. Мягкий.

Аглая посмотрела на Вероничку строгим взглядом старшей сестры — пусть не воображает, что это она ее уговорила, — и кивнула.

— Ради любви и справедливости! — Взвизгнув, Вероничка вскочила на диван. — Я — прекрасный воин в матроске в обучении — Сейлор Чиби Мун! — Вытянула вверх правую руку. — Именем будущей Луны, награждаю тебя, сестра моя, Сейлор-Венера! — И сиганула вниз, хлопнув голыми пятками по джинсовой попе. — За смелость!

Вот дурная! Аглая улыбнулась, отлепила дольку мандарина, положила в рот. Твердая, стеклянная кожица кисло-сладко лопнула на языке. Никаких внутренних пленочек. Чистый сок.

— Давай, пока Бабушка не пришла! Нам Библия ее нужна!

Мандариновый сок царапнул горло. Аглая поперхнулась.

— Бабушкина? Библия? Ты совсем ополоумела? — Аглая отложила на стол мандарин, повертела пальцем у виска, пересела на диван.

— Гага, ну пожалуйста! Ты чего как маленькая?!

— Я не буду гадать на Библии. — Аглая часто замотала головой, как дяди-Валерина фигурка собаки в машине.

— Гага, ну пожалуйста, там два человека ну-у-ужно. — Вероничка сложила руки в умоляющем жесте. — Духи не придут, понимаешь?! Духи… Связь… — Вероничка рогаткой из пальцев ткнула сначала себе в глаза, потом — Аглае. — Ментальная! Спиритическая!

— Не буду я, сказала, сама свою спиритическую связь устанавливай!

— Что она тебя, съест, что ли, Библия эта?! Она только и нужна духов вызвать. Мы их вызовем, разрешения спросим, листы судьбы сожжем быстренько, и все! Ну, Гага, пожалуйста, мне о-о-очень нада-а-а! Я тебе… — Вероничка задумалась. — Я тебе «Сникерс» отдам. Я его еще даже не распределила! — Новогодний подарочный запас шоколадок Вероничка растягивала до лета. Разрезала на шестнадцать частей каждый батончик, ела по кусочку в неделю. — И «Марс», ты же любишь «Марс»? Ну, Га-а-ага, мне о-о-очень нада-а-а! Там что хочешь спросить можно, вообще что хочешь! Понимаешь?! И духи тебе скажут… Да или нет! И будущее покажут…

Аглая проверяла телефон пять раз в день, сломался, что ли, нет; телефон гудел, но Гудвин не звонил. Аглая сама не поняла, как кивнула.

— Гагачка, ты лучшая сестра на свете! Я все сама сделаю! Обещаю! — Вероничка прижалась к Аглаиной щеке, и все стало розовое.

«Фьюша. Не шерсть», — подумала Аглая. И не мягко вовсе. Синтетика какая-то. Плохое качество. Дешевка.

* * *

Вероничка действовала быстро и четко, будто всю жизнь только и делала, что гадания организовывала. Сережки сними — нет, нельзя, ничего нельзя, никаких колец, бус, фенечек. Волосы распусти — да, обязательно, энергию высвободить нужно. Вот, надень ночнушку тети Лиды — нет, в своем нельзя, нужно просторное, без молний, без пуговиц, без застежек. Движение энергий ничто не должно блокировать. Босиком! Вероничка подняла длинный указательный палец, проговорила медленно, чтобы до протестующей туповатой, по ее мнению, Аглаи успело дойти:

— Связь с матерью сырой землей!

— Седьмой этаж панельки и линолеум, тоже мне мать сыра земля, — парировала Аглая, но носки сняла. Голые ступни прилипли к линолеуму: шампанское на Новый год разлилось, так никто и не вытер.

Библия лежала на кровати. Не двигалась. Вероничка ее связала. Сверху из Библии чеховским пенсне смотрели, не мигая, медные кольца ножниц, Дедова трофея из Германии. Через кольца-пенсне Вероничка пропустила черные хлопковые ленты. Машкина тетка ленты заговорила, велела после гадания сжечь. Вероничка три раза обмотала лентами Библию, завязала внизу крепкий узел. Библия походила то ли на повязанного по рукам и ногам сумасшедшего, то ли на плотно запеленутого беспомощного младенца.

Дуло. Деревянные щеки окон, потрескавшиеся от старости, пухли от ватных жгутов, засунутых в них Бабушкой-дантистом, и все равно сквозило.

На улице вторую неделю стоял двадцатиградусный мороз. Январский. Тугой. Безжалостный. Все было розовато-белое — и двор, и узоры на стеклах, и даже зеленый детсадовский забор словно кто-то зубным порошком присыпал. Аглая потеряла в школе одну варежку, отморозила пальцы на левой руке. Бабушка ей их в теплой воде отогревала, пуховым платком укутывала. А потом зачем-то щекотно и смешно ноги спиртом растерла. Терпи, казак.

Свет Вероничка выключила. Зажгла свечи. Толстые, желтые, железнодорожные. Казанский масло-жирзавод. Дед три коробки года два назад притащил в очередном порыве борьбы с растратами буржуев-капиталистов, свечи никак не заканчивались. Так часто свет в доме не вырубали.

— Палец средний давай. — Вероничка кивнула Аглае. Длинные прямые волосы до пояса. Челка. Вероничка воображала себя Элен из «Элен и ребята», но в тети-Зоиной ночнушке больше походила на Панночку из «Вия».

Аглая вытянула вперед здоровую руку. Библия, распятая, беспомощно, молча повисла на средних пальцах. На небе в балконном стекле блеклым черепом с туманным нимбом висела луна, скалилась. В ночнушках было зябко. Аглая переминалась с ноги на ногу, пытаясь найти нелипкое место на полу.

— Перестань дергаться, — процедила сквозь зубы Вероничка.

Библия, вися на пальцах, тяжелела, вбирая в себя ночной воздух, как мочалка — воду, но не шевелилась. Вероничка не переставая бубнила под нос заклинания и призывы духам