Пчелы - Екатерина Нигматулина

Аглая ничего не ответила. Outstanding effort! Well done!

— Что-то еще? Ты что-то еще хотела?

Аглая точно хотела что-то еще. Выты. Тывы.

— Нет. — Аглая второй раз провела ногтем по царапине. Защипало.

— Ну, пока, Аглая! В сентябре увидимся. Еще раз поздравляю! Пока!

Трубка судорожно дробно завыла: «Пип. Пип. Пип. Пип». Правый висок, левый висок, правый висок, левый висок. Живот скрутило — мучительно, коряво, против часовой стрелки. Дыхание, которого и так было в обрез, совсем закончилось. Мерзкий запах из горла ударил в нос. Аглая бросила трубку, сложилась вдвое. Вырвало. Вытерла белым рукавом рот. Сглотнула. Желтая пенистая слизь. Чегевара попытался слизать, но Аглая его отпихнула, подумала единственное матерное слово, которое знала. Трубка, повисшая на проводе, завизжала. Одиноко, брошенно, с обидой, как младенец, который истошно орет, не зная, что матери нет дома. Заткнись. Аглая схватила трубку, вернула ее обратно на телефон и придавила. Заткнись. Нужно убрать. Бабушка скоро придет. Нужно привести себя в порядок. Что-то поесть. И Ахматову доучить. Завтра на литературе они читают стихи.

* * *

Кирюша читал Есенина. Ольга Николаевна установила свою норму ГГО. Не стометровка, не отжимания, не прыжки в длину, готовность к труду и литературной обороне определялась количеством выученных наизусть стихотворений. Десять за год. Учить можно было что угодно, полная свобода внутри литературной автократии. Петька обычно читал что попроще и покороче — Пушкина, Лермонтова; Наташка — что проходили сейчас, то и учила, не заморачивалась. Олька Воронина выпендривалась, приходила то с Маяковским, то с Беллой Ахмадулиной. Аглая читала длинное или любимое: «На смерть поэта», Цветаеву, Бродского, Пастернака. Кирюша — обычно Есенина. Почему-то раздольная разнузданность рязанского Леля нашла особый отклик в душе толстенького нелюдимого Кирюши, еврейского мальчика-недоразумения.

Кирюша стоял возле доски памятником Пушкина, приложив руку к груди. Читал самозабвенно, всем телом. Выйду на озеро в синюю гать…[84] Шаг вперед, рука вперед. К сердцу вечерняя льнет благодать. Шаг назад. Обратно в памятник. В хворосте белые веки луны. Воображаемые очки к глазам. Ольга Николаевна поджала губы. Веки луны, очевидно, были лишние. Аглая посмотрела в тетрадь. Нужно повторить свое. «Тебе, Афродита, слагаю танец, / Танец слагаю тебе»[85]. Сквозь Ахматову пробивались гать и выть Есенина. Не давали сосредоточиться. «Где-то вдали, на кукане реки / Дремную песню поют рыбаки…» Аглая вздрогнула. Подняла глаза на Кирюшу. Что он только что сказал? На кукане реки? Рыбаки. Кукан. В животе кольнуло. Аглая сглотнула. Кукан.

На летних каникулах папа брал ее с собой на рыбалку. Бабушка собирала Аглаю на рыбалку как Нансена в Гренландию. Непрекращающимся речитативом выдавала инструкции, сливающиеся в одно большое «нельзя». От отца отходить далеко нельзя. Потеряешься. Ты маленькая, отойдешь, они тебя забудут. На речку одной ходить нельзя. Подводные течения знаешь какие сильные, у нас мальчика в деревне унесло. В лодку с отцом садиться нельзя.

И с Егорычем нельзя. Даже не думай! В лес одной нельзя. Еще на кабана наткнешься или на лося. Кабаны знаешь какие агрессивные! Затопчут! К костру близко садиться нельзя! Искра отлетит — загоришься, глазом моргнуть не успеешь.

Аглая кивала, всем своим видом показывая, что, как большая, осознает всю серьезность нависшей над ней угрозы и честно ничего из «нельзя» делать не будет. Но как только папа с Егорычем уплывали ставить сети, бежала в лес. Как не бежать?! Там муравейники — египетские пирамиды с нее ростом: оближешь соломинку, положишь на муравейник, достанешь, обсасываешь — кисло, шипучкой из «Кегельбана» жжет язык. Там к стволам деревьев пиявками присосались чаги и трутовики-ракушки. Главное, не перепутать. Трутовик висит на березах жабьей губой, чага — черной, еще тлеющей красным жаром внутри, головешкой. Чагу Егорыч собирает, чай из нее вечером заваривает, пьет, хочет до ста лет дожить. Там кусты колючей малины, маленькой и сладкой. Наешься ее и удивляешься: то, что растет у Деда на даче, и здесь, в волшебном лесу, одним словом «малина» называется. Слово одно, а ягоды разные.

На рыбалку вставали рано, часа в три, затемно, успеть к утреннему клеву, до рассвета. Аглая просыпалась, терла кулачками глаза, сонно натягивала свитер. «Давай, доча, быстрее! К клеву опоздаем! Ты, когда утром просыпаешься, есть хочешь? Вот и рыба хочет! А тут мы… Мы ее ать!» С улицы на весь двор уже сигналил Макс: «Би-и-ип! Бип! Бип! Би-и-ип! Бип! Бип!» «Вот же ирод! Всех соседей перебудит! — Бабушка вываливалась, как тесто из кастрюли, в окно кухни, орала шепотом, махая кулаком невидимому, но точно прячущемуся там внизу Максу: — Три часа ночи! Совсем ополоумел?! Я тебе посигналю! — Бабушка залезала обратно в окно, подходила к Аглае, крестила ее три раза, пальцем грозила папе: — Смотри у меня! За ребенком глаз да глаз. Ну, с Богом, Агуленька! Ты, как выйдешь, мысленно машину кругом три раза обведи, чтобы Бог хранил. И я обведу. Вот и сбережет тебя Господь». И глаза у Бабушки блестели всегда, как у красивой тети на вокзале в черно-белом фильме, который мама, плача, смотрела.

Папа и другие рыбаки уплывали на надувных лодках на середину реки, далеко-далеко от берега, детей с собой не брали. Рыбалка — процесс тихий, несуетный, метафизический. Детское мельтешение тут ни к чему. На берегу поиграйте. Поймать папу с удочкой можно было только рано-рано утром, когда он рыбачил у берега.

Аглая открыла глаза внутри брезентового рыбьего пузыря. Болотно-зеленый свет, проникавший внутрь палатки, казался мокрым. За ночь все отсырело, стало ненадежным, неуютным, промозглым. Поскорее бы утро, солнце — Егорыч костер разведет. Аглая прищурилась, зевнула, повернула голову. Папин картофельного цвета спальный мешок был расстегнут и пуст. Аглая все сразу поняла. Нельзя терять ни минуты! Она вскочила, вылезла из своего зеленого кокона, кое-как пригладила два дня не расчесываемые, превратившиеся в воробьиное гнездо волосы, натянула резиновые сапоги, голубые, с яблочками. Жалобно дворовым котом замурчал живот. Вчера на ужин Егорыч наварил полбы с тушенкой, Аглая такое не ела, спать легла голодная. Узнала бы Бабушка — убила бы Егорыча лопатой, глазом бы не моргнула. Этим? Детей кормить! Есть хочется, но времени на завтрак нет. Сегодня она точно поймает свою первую рыбу! Она это чувствовала мурчащим животом. Аглая порылась в углу палатки, достала палку с привязанной леской: сама нашла палку в лесу, сама привязала леску, сама стащила у папы крючок, осталось только червяков выпросить. Главное, чтобы папа еще был на берегу, не уплыл.

Папа никуда