Пчелы - Екатерина Нигматулина

пожалела, что разрешила им одеться свободно. Фатальная ошибка. Кто во что горазд. Ярмарка подросткового недоразумения. Страна, которой индивидуальность каждого гражданина не к лицу. Индивидуальности эти друг с другом совсем не сочетаются, не умеют сосуществовать. Какофония. Хаос. Неединообразие.

Петька справа от Ксюшки. Высокий. Красивый. Петька коротко подстригся под бобрик. Период Ди Каприо у него закончился. У Петьки новая джинсовка и роман с Ксюшкой. Петька все также филонит с уборкой класса и все так же просит списать математику.

Настька в леопардовых лосинах и белых сапожках. Но ни лосин, ни сапожек не видно. Виден только свитер-балахон. Ольга Николаевна поставила Настьку в последний ряд, чтобы она не портила фотографию своим опухшим лицом. Богданова, тебя что, в стиральной машинке постирали? Настька, постиранная в стиральной машинке, смотрит прямо, широко улыбается густо намазанными розовой помадой губами, и кажется, что она этой же помадой и глаза себе замазала, и щеки.

«Улыбаемся, дети! Веселее! Скажите "чиз“!» Фотограф доволен. Успели. «Один. Один год остался, — думает Аглая. — Всего один год заключения». И вместе со всеми громко, с хорошо поставленным американским произношением говорит: «Чи-и-из!»

* * *

Аглая вставила кассету.

«Картошка. Лида».

Нашла! Я тебя нашла, выходи! Видеомагнитофон Panasonic зажужжал, заглотил добычу, чавкнул. Крышка с надписью Super Drive щелкнула, прыгнула на место. Play. Телевизор зашипел мелким черно-белым просом, икнул, выплюнул на экран трактор с плоской мордой ротвейлера. Трактор, увидев камеру, замер, порычал для порядка: ближе не подходи, укушу — вернулся к работе. На краю темно-серого, расчерченного грядами, как по линейке, поля обувной щеткой торчал лес, не давал полю растечься за пределы кадра. Запись была старая, рябила царапинами, пузырилась черными волдырями. Аглая моргнула. Ввысь, по диагонали экрана дернулась утка. Картинка мигнула, кадр сменился.

Поле ожило, зашевелилось, подхватило ритмичное движение работающих на нем людей. Телогрейки. Резиновые сапоги. Платки. Лыжные шапки. Люди вскакивали, изгибаясь дождевыми червяками, падали обратно, извлекали из земляных кишок клубни картофеля, скидывали в ведра — манна, но не небесная, а земная, осязаемый результат планомерной трудовой деятельности — ведра ссыпали в мешки, мешки закидывали в прицеп трактора. Точное, ритмичное, непрерывное движение. Ритуальный танец поклонения полю, восхваление урожая: «О ты, вино из вены черной! Играйте, пойте!»[86]

Трактор-ротвейлер скалился, тарахтел, вилял прицепом. Люди хлопали трактор по кабине, хвалили. Хороший пес! Хороший! Поле пульсировало, полнилось, вздымаясь, потело вместе с людьми. Люди, любя, взбивали его в черную пену, наполняли кислородом, освобождали от беремени переношенных плодов, целое лето и полсентября высасывающих все его соки, выпивших всю его черную кровь, опустошивших его, жадно забравших всю силу, молодость, жизнь, как младенец себялюбиво высасывает мать, не спросясь, а только требуя: «Мне! Все мне!»

Аглая нахмурилась. Что за кассета? Она не помнила ее. Картинка снова щелкнула. Трактор сменился КамАЗом. «Зачем я это смотрю?» — подумала Аглая, но телевизор не выключила, залезла на диван, натянула Бабушкино ватное одеяло, красным глазом-ромбом приглядывающее за ней из белого пододеяльника. КамАЗ, чихая паром, переваливался по полю. Кассета опять зашипела. Экран почернел. «Ноздри убери! Да, ноздри свои ослиные убери от камеры! Ты мне весь объектив заляпал соплями. Сказал же! Ноздри убери!» Камера дернулась, уворачиваясь от назойливого ухажера с ослиными ноздрями, хихикнула. Лоб, переносица, улыбающийся глаз. «Да ты не так держишь, Мартыныч! Что ты шатаешься, а? Не шатай, говорю тебе! Дай сюда! Сюда дай!» Камера чиркнула объективом белое небо, упала беспомощным жуком на спину, резко подскочила и снова упала, на этот раз в обратную сторону, стыдливо уперевшись в черные сапоги. Повисев так пару секунд, встряхнулась, взмыла вверх, уставилась вперед. Горизонт выпрямился.

На мешках картошки сидели молодые люди, ели бутерброды, пили чай из термосов. «Видишь, как держать надо, Мартыныч! Давай уже! Иди! Начинай свою оперетту!» Люди с бутербродами заулюлюкали, замахали руками и исчезли за широкой, во весь кадр, спиной. Спина постояла перед объективом, оценивая обстановку впереди, начала удаляться от камеры. Свитер. Телогрейка. Длинный полосатый шарф. Прическа Мирей Матье. Штаны с лампасами, заправленные в черные резиновые сапоги. Мирей Матье подпрыгнула, ловко сделала кабриоль. Оп-па! А потом повернулась к камере и… широко улыбнулась своими филатовскими усами.

Аглая вцепилась в Бабушкино одеяло, затрясла головой, сама с собой не соглашаясь. Не может быть! Испуганно дернула головой, сглотнула, расцепила пальцы, спрыгнула с дивана, подбежала к телевизору, пластилиновой куклой из заставки «Спокойной ночи, малыши!» уселась перед экраном, замерла на секунду, а потом схватилась руками за телевизор с двух сторон и потрясла, словно хотела оттуда застрявшую в экране Мирей Матье вытрясти. Папа?!

Мирей Матье подмигнула Аглае, заговорила папиным голосом: «Вадик, ты снимаешь? Вадик, сюда!

Сюда! Вадик, ты меня сначала снимай».

Аглая отдернула руки от телевизора, будто схватилась за оставленную на плите Бабушкину раскаленную чугунную сковородку.

Папа сделал два больших шага обратно к камере. Встал по пояс. Каре Мирей Матье ему совершенно не шло. Челка тоже. «Так?! Как мне встать? Вадик, ты режиссер или что? Командуй! Меня видно? Нужно, чтоб меня видно было». Папа совсем молодой, как на черно-белой фотографии из дедовского альбома. Серый полосатый свитер. Лысая трехмесячная Аглая в ползунках. Папа держит ее вверху, как космонавта, на вытянутых руках. Они друг другу улыбаются: папа Аглае — усами, Аглая папе — беззубым ртом.

«О, добрый наш рыцарь Дон Кихот Ламанчский!» — из-за папиной спины выскочил высокий парень, похожий на осла из «Бременских музыкантов». Волосы по плечи, джинсы клеш, в руках пустое железное ведро. Папа не успел оглянуться, ведро шлемом приземлилось ему на голову, спрятало усы. Парень по-ослиному заржал. Папа замахал руками: «Сашка, дурак совсем, что ли! — Скинул ведро, стряхивая землю, замотал головой, впихнул шлем Сашке обратно в руки: — Я тебе! — Погрозил кулаком. — Сам же знаешь?! Чего ты?! Гитару неси, Санчо Пан-са недоделанный!» Сашка, отвешивая поклоны и шаркая ногой, удалился.

Аглая улыбнулась. Точно! Папа же на картошку ездил в институте. Она тоже мечтала на картошку, родительские рассказы про картошку напоминали разом приключения и Жюль Верна, и Дюма, и «Петрова и Васечкина». Но в школе была только дурацкая летняя практика. Две недели. Пропалывание сорняков, уборка мусора на пришкольной территории, высадка маргариток в клумбы.

Сашка вернулся в кадр с гитарой. «Вадик, ты снимаешь?! Снимай меня!» Папа забрал гитару, от Сашки отмахнулся: «Иди отсюда!»

«Да снимаю я тебя, только тебя и снимаю! Давай уже! У меня пленка не вечная. Да и Лидка твоя сейчас того… Да, Лидка?! Не дождется!»

Папа выпучил глаза, сделал Вадику угрожающий жест — молчи! — отряхнулся