Пчелы - Екатерина Нигматулина

Настена от неожиданности, смешанной с ужасом — теплая куриная лапа легла ей на плечо, — нечаянно, не собиралась совсем, посмотрела курице в глаза — они были не куриные, а собачьи, большие, как у Рокса, когда отец принес его щенком домой и Настена, пока никто не видел, затаскивала Рокса, мягкого, всего в складках, спать к себе на кровать… Пока отец не начал Рокса дрессировать, пока не взял… Зубы застучали мелкой дробью железного игрушечного кролика-барабанщика, палочками взбивающего воздух. Внутри кольнуло и лопнуло что-то большое, черное, несдерживаемое, что-то дикое. Оборона сознания рухнула, стало опять очень, очень больно. Физически, режуще больно. Настена последний раз попыталась вжать боль в пол и не смогла, заревела. Боль, с курицей никак не связанная, автоматически курице приписалась, ею стала обусловлена. Боль была там, где нельзя, там, где никому не скажешь, там, где даже думать стыдно, что может болеть. Боль была там, за что отец, если, не дай бог, узнает, такую затрещину засадит, что и Роксу мало не покажется, никаким тональником не замажешь. А мамка? Мамка просто не поверит. Мамка в боль не верит, мамка верит в белые сапожки для Настены и в то, что, если прижмешь язык к нёбу, то не заплачешь, мамка верит, что все можно вытерпеть. Горячие слезы текли по Настениным опухшим щекам жирно, как топленое масло, без остановки. Рот беспомощно ловил воздух — выходило натужно, горько, противно выходило.

Аглая застыла. Настька плачет. Настька, которая никогда не плачет, плачет. Аглая дернулась Настьку обнять, но не смогла. Тело не послушалось. Были глаза, которые пялились, не моргая, на Настьку, и остальное застывшее тело, никак друг с другом не соединенные. Аглая знала, почему плачет Настька.

Настена знала, что курица знает, и от этого плакала еще сильнее.

Они обе знали. Они также обе знали, что про такое друг с другом не поговорить, такое вместе не выплакать. О таком даже думать вместе нельзя. И даже подумать о том, что вы думаете об этом вместе, нельзя.

— Там фотография, классная… Ольга Николаевна меня… Фотограф сказал, срочно… — Аглая убрала от Настьки руку, кивнула на дверь.

— Уйди-и-и же, уйди! — Настена оторвала прилипшую к коленям пухлую руку, пихнула сидящую на корточках курицу в плечо. Боль была невыносимой, да, но терпеть ее без курицы было легче, легче, легче…

Аглая покачнулась, упала, но удержалась, оперевшись сзади на руку. Ей приказали уйти. Теперь было можно. По-паучьи Аглая отползла на два шага назад. Поднялась. Сглотнула.

— Я скажу Ольге Николаевне, что ты будешь через десять минут, что ты… в туалете, приходи, или она сама… за тобой. Ты же ее знаешь… — Аглая поднялась, быстро, почти бегом, направилась к выходу. Перед дверью на секунду помедлила, может, нельзя уходить, может, что-то нужно еще сделать, посмотрела на Блока. В закатном солнце нахально, без спроса валились в большие окна класса, алели, беспорядочно паря, метались во все стороны крошечные пылинки. Нужно завтра протереть шкафы. Сколько пыли. Аглая оперлась о стол, прислушалась. Всхлипы в углу затихли. Да, настоящий, деревянный стол, стоит. И завтра будет стоять. Кивнула то ли сама себе, то ли Блоку и бесшумно закрыла за собой дверь.

* * *

Трехэтажная школа — сколько таких в целой стране, одинаковых и безликих! Бетонная лестница. Ты взбегала по ней вверх, неслась вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Бесконечное число раз, но ты так никогда и не запомнила, сколько на лестнице ступенек. Лавка из физкультурного зала. Тяжелая. Лавка дубасила тебя по лодыжке, когда ты через нее прыгала, а сейчас делает вид, что ничего не было, что ты все придумала, что все было хорошо.

Общее фото класса в конце года. Вещественные доказательства того, сколько тебя здесь продержали. Состав преступления определен. Преступники никогда не будут наказаны.

Фотограф нервничает. Десятый «А». Последние. Солнце уже заходит. Зайдет совсем — придется приезжать еще раз. Кто ему за дополнительную смену заплатит? Десятый «А», готовы?

Слева на лавке — Наташка. Волосы у Наташки распущенные, длинные. Два года до совершеннолетия и долгожданной стрижки. Белая блузка. Прямая спина. Черные брюки. Руки на коленях. Правая на правом. Левая на левом. Туфельки. Тоже черные с голыми носочками. Идеальная как надо — девочка со школьной фотографии. Безликая. Таких на фотографиях не запоминаешь. В ушах у Наташки черные кабошоны в тонкой золотой оправе. Клипсы. Уши мама ей так и не разрешила проколоть. Наташка в клипсах широко улыбается. Год она заканчивает без троек. Даже математику, вернувшись за парту к Аглае, вытянула. Аглая во время годовой контрольной решила и свой вариант, и Наташкин. Осталась без карточки со звездочкой. Зато с Наташкой.

Рядом с Наташкой — Олька Воронина. Джинсы-варенки. Белый свитер. Горло — хомут. На голове — начес и челка трубой. Олька теперь дружит с ней и с Наташкой. Прибилась после Наташкиного побега. Олька и Аглая вместе гуляют с собаками, Аглая с Чегеварой, Олька с Лесси. Иногда с ними ходит гулять Олькин сосед, мальчик в джинсах клеш, но у него нет собаки, он пахнет апельсинами, и он лысый.

В середине лавки — Ольга Николаевна. Красное платье. Подплечники. Белый воротничок. Ольга Николаевна смотрит прямо. Не улыбается. Ольга Николаевна не любит летние каникулы. Три летних месяца длятся как шесть. Ольга Николаевна всегда выходит из отпуска первая в середине августа, сидит подолгу одна в пустом классе на втором этаже, ест курабье, пересаживает цветы, достает портреты писателей из шкафчика, протирает, назначает дежурство классиков на стене на будущий год.

Справа от Ольги Николаевны — Аглая. Грамота с благодарностью от школы за отличное окончание десятого класса. Аглаю уже сфотографировали отдельно для галереи на первом этаже. Черная юбка до колен. Обыкновенная. Белые колготки. Обыкновенные. Белая блузка. Обыкновенная. Сверху — кардиган цвета фьюша. Необыкновенный. Аглая первый раз в жизни попросила у мамы что-то себе из одежды. Мама удивилась, но купила. Аглаины волосы собраны в мальвину. Длинные и пушистые. Пахнут отваром смородинового листа. Аглая уже не такая незаметная, как в прошлом году. Фьюша кардиган сразу притягивает глаз. Как розовые астры в дедовском букете. Правая рука Аглаи сжата в кулак, накрыта левой. Фотограф велел улыбаться. Аглая улыбается, но с закрытым ртом. Не так нахально, как Ксюшка.

Ксюшка лыбится так, что ее улыбка, кажется, спрыгнет сейчас с фотографии и лангольером поскачет за тобой, щелкая жвалами. Джинсовая юбка. Аляпистый свитер. Огромные розовые клипсы. Ксюшка перепутала фотографию класса и дискотеку в кафе. Ольга Николаевна уже пять раз