Пчелы - Екатерина Нигматулина

Молодая. Мясо у нее будет нежное! Баба Нина пожарит нам, м-м-м-м-м, с черным хлебушком!

Аглая перестала улыбаться. Кукан? Надо же Егорычу показать, какую она щуку поймала. Всем, всем нужно показать! Папа ее не слушал, он уже сидел на табуретке Егорыча, ловко зажав щучью голову одной рукой, осторожно вытаскивал из зубастой пасти крючок.

— Хорошо, не разорвала себе губу… Щуки, они знаешь какие сильные! Могут и жабры себе выдрать, и губу разорвать в хлам, тогда только в уху, домой не довезешь, стухнут.

Папа достал из кармана стальной тросик, согнутый в форме Бабушкиного пирожка с капустой. Щука была хоть и не огромная, хлестала хвостом мощно, но с хваткой больших папиных рук совладать не могла. Папа взял рыбу под жаберную крышку.

— Нижняя челюсть у нее твердая, цельная, крепкая, а под ней, вот, смотри, белая, мягкая. Вот тут как раз проделываем маленькое отверстие и продеваем сквозь нижнюю челюсть, вот так… — Папа просунул железный крючок рыбе в губу.

Аглая смотрела не моргая. Ей вдруг невыносимо, щипл юще стало щуренка жалко.

— Многие думают, челюсть не выдержит. Выдержит! Еще как выдержит! Тут, главное, кровеносные сосуды не повредить… Рыба тогда засыпает, как в летаргический сон впадает, понимаешь?

Аглая сглотнула. Шипучка внутри шипеть перестала, превратилась в химически окрашенную слишком сладкую воду. Шипучка теперь шипела в папе. Не в ней. Рыбалка ей нравилась все меньше и меньше. Живот каменел.

— Некоторые дураки через жабры… и выводят через рот. Так, доча, не делай. Щука, она тогда не сможет дышать, умрет. И очень быстро. А когда вот так, за нижнюю челюсть, — спокойно закрывает рот, тросики ей практически не мешают. — Папа подвесил щуку на кукане, застегнул карабин. Щука все еще дергалась, фантомно плыла, надеясь, что хвостом взобьет воздух в воду. — Остается целая, свежая до конца рыбалки… Только с тросиком, пружины и застежки, рыба с них просто слетает, особенно сомы. Сомы часто с них уходят… Да. Простая система, дешевая, сам делал, — заметил папа гордо.

Он встал, подошел к иве, опустил рыбу в воду, вывел шнур, привязал к ветке. Рыба булькнула, дернула трос, ветка слегка дрогнула, но не поддалась. Через мутную воду было видно движение, а на поверхности то и дело появлялась пятнистая чешуя. Щука отплывала, натягивала шнур, дергала, плыла обратно. Дергала, плыла обратно. Но уплыть не могла. Надежно сидела на кукане.

«Дремную песню поют рыбаки…» — стихотворение уже читала Ксюшка. Что-то про девушку и хор. У нее другое. «Тебе, Афродита, слагаю танец». Онемело нёбо, заскребло. Вязкими соплями застрял в носоглотке крик. Она дергалась, но уплыть не могла. Дышать ей кукан не мешал. Жабры были целы. Аглая посмотрела на Кирюшу, тот сидел довольный, положив руку на руку. Наверное, пятерку получил за Есенина.

— Аглая, к доске! — сквозь толщу воды послышался голос Ольги Николаевны.

Аглая послушно встала. «Проще ведь? — Удар весла». Нет. Не то. Вышла к доске. Трос досюда дотягивался свободно. Улыбнулась. Начала читать: «Тебе, Афродита, слагаю танец. — Мутно, нечетко, захватывая ртом воздух. — Танец слагаю тебе».

Глава одиннадцатая

Танец

Аглая увидела Настьку не сразу. В кабинете было пусто, ярко, предзакатно. Слепило глаза. Аглая Настьку учуяла — фиалка, Camel, горький мед, — ощутила волосками на белой коже, а потом услышала. В углу, за партами, под портретом Блока в белом воротничке раздавались отрывистые, нервные, постоянно меняющие направление — вправо, влево, вправо, влево, — срывающиеся подвывания на чернобурый звук «А». «А» шумно, спешно втягивался ртом, застревал где-то в носоглотке, проглатывался. Будто хотел и никак не мог вырваться, полногласно, во всю силу завыть, громко, мокро, свободно. Аглая замерла. Она не видела, но знала: Настька сидит за партами, в углу. Пчелы друг друга чуют на расстоянии. Аглая поежилась, напряглась, застыла. Раненое животное. Смерть подполза слишком близко. Тепло! Тепло! Горячо! Обожжешься! Выйти. Сделать вид, что ничего не слышишь. Спастись. Беги, Аглая, беги. Но Аглая не побежала. Она сглотнула, оперлась об их с Наташкой парту на первом ряду, будто хотела убедиться, что парта настоящая, деревянная, стоит, сделала шаг в проход. Получив душистый пароль, пчела не может уже улететь. Аглая подняла глаза на Блока. Блок, сложив руки на груди, прислушивался, молчал утомленно, будто всю ночь не спал, смотрел куда-то вправо, вверх.

Дверь. Шаги. Небезопасность. Настена дернулась. Сжала губы, заперла разнузданный, касторкой клокочущий «А» во рту. Сидеть! «А» не послушался, заскакал черным резиновым мячиком, то ударяясь в нёбо, то проваливаясь в горло. Туда, сюда. Туда, сюда. Плакать перед этой?! Не дождется! Сидеть! Так, наотмашь, отец огрызался на Рокса. Дрессировал. Отец и Рокс боролись в семье за доминирование. Ни один не мог одержать победу. Ни один не сдавался. Чертова курица в павлиньих перьях шла по проходу. Курица! Чертова необщипанная курица! Везде клюет своим кривым клювом! Воришка! Подло крадет все, все, что она, Настена, так любит: главные роли в спектакле, первую парту, Петьку. А теперь свою куриную лапу еще и в самое личное хочет засунуть, в самое нутряное, в самое ее. За это Настена ненавидела курицу еще больше, еще яростнее, инстинктом животного другого вида, один ареал обитания на двоих, либо она сожрет тебя, либо ты ее. Настена нахмурила брови, схватила тяжелой отцовской хваткой дыхание, сжала. Нёбо не слушалось, подрагивало, Настена подпоркой прижала к нёбу язык, как учила мамка, чтобы не провоцировать, чтобы хуже не было, стиснула зубы, громко задышала через нос. Нет уж! Рыдать перед этой курицей она не собирается. Не дождется! Худые куриные лапы в позорных черных туфлях остановились возле ее модных белых сапожек. Мамка достала. Таких ни у кого во всей школе нет. Кожаные, голенище гармошкой, на каблучке. Не то что эта дешевка. Старушечья обувь. Сбоку кожа содрана. Перепачканная в говне курица.

Мысль про курицу, перепачканную в говне, Настене понравилась, успокоила. Настена даже на секунду отключилась от пульсирующей, тычащей боли. Но тут курица закудахтала. Боль вернулась.

— Н… — промычала Аглая. Она вдруг забыла, как Настьку зовут. Он же звал ее Н. — Н-н-настя… Что с тобой? Что случилось?

— Уйди-и-и, — выплюнула сквозь сжатые зубы Настена. Она не шелохнулась, даже глаза на курицу не подняла. Мамка говорит, что нельзя зверю в глаза смотреть.

— Тебя кто-то обидел? — Аглая не хотела с На-стькой разговаривать, но разговаривала, действовала на автомате, прописанная в генетическом коде программа помощи раненой особи своего вида запустилась сама, заставила сделать ужасное, необъяснимое — Аглая присела рядом с Настькой на корточки, протянула