Шестая река - Наталья Веселова

Перечитала написанное. Какая я стала жалкая – до омерзения… Разве я могла бы так написать хоть полгода назад! Отец Лев как-то сказал у Руфы, когда мы проводили партизан обратно в лес и ужинали тем, что после них осталось: «Каждый человек более склонен к злому, чем к доброму. Напрасно считают, что по-настоящему хорошие поступки естественны. Нет, их каждый раз делаешь через силу, первый порыв – к дурному или просто эгоистичному, более легкому… А, сделав хорошее, гордишься собой. Естественным не гордятся. Гордятся преодолением себя… Просто те, кого считают хорошими, больше натренировались укрощать свою природу. Чаще всего они долго и трудно, сознательно работали над собой – как христиане или те, кто, сам того не зная, следует христианским путем. Оттого на вид такие простые заповеди Господни и кажутся порой невыполнимыми». Мне тогда эта мысль показалась более чем спорной, но теперь, когда в собственной душе наблюдаешь такую бездну… Когда чуть ли не от детей готова отнять хлеб, чтоб закинуть в свою глотку…

Ну, вот, пожаловалась на жизнь – пусть хоть бездушной бумаге – а все равно полегчало. Нет, я, разумеется, буду продолжать. И торопливо пихать в чужие ящики листовки, и небрезгливо чистить гнойные раны на разбитых телах, и лекарства носить, молясь, чтоб хоть по воздуху перенесло через шлагбаум… (Кому молясь? Неужели незаметно для себя я все-таки обрела веру? Но ведь молюсь же каждый раз, приближаясь к будке цвета грязи, у которой маячат две серые неумолимые фигуры! Значит, сердце знает, что там Кто-то есть? И где – там?). Потому что… Потому что иначе у Земли отберут Россию.

Уже прорвана блокада Ленинграда. Хочется верить, что и мною вложен один жалкий кирпичик в фундамент будущего сияющего дворца – освобождения родного города… Значит, у меня больше шансов увидеть Капельку и Валеру… После моей же собственной отповеди влюбленному Паулю я под другим углом взглянула на наш брак и возможную грядущую встречу – во всяком случае, я знаю, что не отвернусь от мужа в первую же минуту, а найду слова… Какие-нибудь. Может, и про любовь. Только другую – ту, неизвестную и пока недосягаемо высокую, что едва начинаю ощупью искать в непроглядной тьме. Но это все потом. Если оба останемся живы.

А здесь проклятой гнилой и голодной зимой погибли многие – об этом тоже приходится писать… Людей, скрытно сотрудничающих с немцами, то есть, попросту провокаторов, говорят, фабрикует какая-то секретная школа тайных агентов где-то за городом, и они выдают гестапо доверившихся им друзей. Но и открыто сотрудничают многие – кто за похлебку погуще, а кто и по велению сердца… Поздней осенью в Псков на гастроли как ни в чем не бывало приехал обожаемый мною когда-то тенор Николай Печковский (помню, студенткой я ждала у служебного выхода из театра, замирая от желания получить его драгоценную роспись на фотокарточке!) – и дал сопровождавшийся овациями концерт для местной «интеллигенции» и фашистов! А на следующий день в давно продавшейся с потрохами во главе с главным редактором Хроменко газете «За Родину!» я лично прочла подлинные слова когда-то всенародно любимого артиста-орденоносца: «Я рад служить своему народу и его освободителям – германским воинам!». На сердце потемнело, и кажется, не только на сердце, а и вокруг. Одно дело, когда предают какие-то посторонние люди, а другое – человек, в которого была девически влюблена…

Карательные походы СС и облавы в городе стали делом почти привычным. Псковское подполье большей частью разгромлено: каждая моя встреча с Руфой – это очередная весть о новых запытанных и повешенных товарищах… Каким чудом уцелела наша «ячейка»?! Может, благодаря отцу Льву? «Наша» – конечно, условно: полноправным членом подполья я себя не считаю – очень уж хочется выжить! Меня используют, скорей, как почтового голубя, я не допущена к сборам сведений, планам, донесениям – и слава Богу! Хотя, если про меня кто-то вспомнит на допросе, подвешенный за вывернутые руки к потолку, видя, как приближается к телу раскаленная докрасна кочерга… О таком думать нельзя. Никто и не думает – иначе парализует и чувства, и волю. Поэтому, наверное, наше поредевшее, измученное, несущее постоянные потери подполье находит в себе силы действовать. На днях предстоит большое дело: партизаны ночью взорвут казармы немецкой воинской части, что расквартирована в Лехно, чтобы ее, отдохнувшую и свежую, не перебросили под Ленинград. Операция планировалась несколько недель, учтено все – посты охраны, график смены караулов, скрупулезно изучено расположение всех служб… Меня – да, кажется, и Руфу! – не планировали посвящать в этот грандиозный план, но случайно проболтался наш коротконогий богатырь Трофим, которого опять ранило (к счастью, легко, только плечо вскользь задето) при подрыве какого-то стратегически важного моста, и он пришел «просить молитовку» у обожаемого «советского священника». Хлебал со мной, Игнатом и Руфой горячий чай с больничным сахарином (единственное, что прошлым летом уродилось в гигантских количествах – так это мята и листья – не ягоды! – на смородине и брусничных кустиках: этим и спасаемся) – да возьми и брякни: «Уж и накрутим мы немчуре хвост в субботу! Как рванет – в подштаниках будут из окон выпрыгивать – а мы тут как тут: ну-ка, отведайте, фрицы, наших свинцовых гостинцев!». Руфа, вздрогнув, искоса длинно посмотрела на Игната, который, казалось, и вовсе не слышал, как при нем выдавали военную тайну, – знай себе наглаживал старого кота-мышелова по золотисто-пятнистому, как у копченой скумбрии, животу. Трофим перехватил ее взгляд и басовитым шепотом, от которого задергался горящий фитилек в керосинке, успокоил нас: «Да ну, чо вы, бабы! Батюшка-то свой, красный!».

Когда мы с Игнатом уходили в кромешной ночи к себе, Руфа выскочила в сени под предлогом проводить и, оглядываясь на горницу, внушительно прошипела монаху в ухо: «Если что – второй раз не отвертишься…». Он поднял изумленные светлые глаза и пожал плечами. Руфа отступила во мрак, оставив последнее слово за собой: «Ну, смотри… Блаженненький…».

Она, конечно, гораздо более подпольщица, чем христианка. Если я правильно понимаю тех и других, конечно…

28/III-1943 г.

Только сейчас опомнилась и могу написать.

Трагедия… Странное слово, которое у бывшей студентки института Покровского ассоциируется с древним миром, – ну, как же, первый курс, античная литература… Эсхилл, Софокл, Эврипид, Ливий Андроник. Сандалии, туники и тоги… Рабы, патриции, императоры, гетеры. Лавровые венки, носолобые женщины… Кто-то украл, ошибся, перепутал или сподличал – и из-за этого все умерли. Не страшно, не больно,