Шестая река - Наталья Веселова

– Сейчас! Конечно! – я метнулась в дом, спотыкаясь и путаясь в половиках, на ходу соображая, где висит мой модный ленинградский плащ, обреченный в этом году на натуральный обмен, но пока не сменивший хозяйку, – не вспомнила и решила ехать без него.

Помню, как тряслись и не слушались мои обычно такие шустрые руки, пока я лихорадочно тыкала себе в лицо пуховкой, чихая от пудры цвета рашель, втискивалась в кремовые городские лодочки, влезала, едва попадая в рукава, в уцелевшее платье бежевого в розовый цветочек крепдешина… Когда я выскочила на крыльцо в состоянии странной паники, Пауль ждал не в машине, а около – и немедленно распахнул передо мной дверцу, но не заднюю, а у места рядом с водительским – и я воровато, пригнув горевшую голову, которой явно полагалась и в заводе отсутствовавшая шляпка, нырнула в нагретый салон.

Автомобиль затормозил в неописуемо прекрасной долине – на границе акварельной березовой рощицы, которая по утрам словно источает влюбленность, и скошенного заливного луга, с аккуратными, симметрично, как на немецком пейзаже, расставленными стогами. Невдалеке прихотливо изгибалась словно специально подсиненная в этом месте Великая… Пауль помог мне выбраться с низкого мягкого сиденья и на несколько секунд удержал мою напряженную ладонь в своей. Мы молча пошли по тропинке вдоль кромки рощи, и я несколько раз неловко споткнулась в своих городских туфлях, которые надела, отчего-то вообразив, что меня повезут в «стольный» Псков, так что немцу пришлось пару раз деликатно подхватить меня за талию. Но вдруг он остановился и без предисловий заговорил – глухим и жестким голосом, как закаркал:

– Я н’е хот’еть… Я думал забыть… Н’е мог… Н’е смочь… Я выуч’ил – как это? – р’ечь… Но вы не говор’ить, инач’е я забыть. Я пришель вас звать… за собой… к с’ебе… В хороший кварт’ира с фройляйн… фройляйн слуга… Вы хороший ж’еншшш… фрау… Как это? Достойный. Н’е плохой, как этот, который в публ’ичный дом. Я… Я полюбиль… вас... Тогда, самый п’ервый д’ень. И н’е забыть… Я м’ечтать… Я прос’ить вас. Прошу… быть моя Ehefrau… жена. Но вы русиш. Это н’ельз’я. Запр’ет. Наказанье – отшень большой… Но я им’ель… Им’ею… аусвайс. Мария Рихтер… О, да – Мария, вы тоже. Она н’емец… Их Стал’ин выслал – н’е люб’ил… Но она н’е уехал и ум’ер. В Плескау – з’имой… Ее аусвайс – пригод’ен… год’ится… дл’я вас… Зимой я вас – поехать? Н’ет, отвоз’ить… в Берлин. За Берлин – туда, дал’еко… Там мой дом… Как это? Замок… Его строить мой… от’ец, и его от’ец, и его от’ец… Отшень большой. Вы буд’ет главный фрау… Мой мутер… мать… ум’ер… Давно… И фатер… Н’икто вам н’е сказать и слово… Только уважать и служ’ить… А вы ждать я… Мен’я… Скоро. Потом я вс’е д’елать. Вс’е, что вы хот’еть… Там большой die Kirche, ц’ерковь… Я буду ваш муж… И вы буд’ете им’еть столько киндер, сколько хот’еть. Или совс’ем н’е им’еть – если н’е хот’еть. Я вам вс’е дать, что вы ж’елать… Но мн’е нужен ваш… слово… Пон’имать? Чтобы вы тоже хот’еть… – Пауль, наконец, сбился и замолчал; желваки челюстей ходили так, что казалось, он пережевывает камень.

Как просто. Сейчас вернуться в осточертевшую избу с коричневым дощатым потолком, собрать жалкие пожитки… Или нет – вообще туда не возвращаться – никогда! – пусть хоть провалится, хоть сгорит, проклятая! Просто поднять голову, развернуть плечи, пройти по тропинке гордо, «по-дамски», сесть обратно в сверкающую лаком и чернотой машину, в чем есть, приехать в просторную чистую квартиру, где из крана течет теплая вода в белоснежную ванну, где цветы на обоях – и в вазах, паровое отопление и фаянсовый унитаз вместо зловонной дыры; где на широкой мягкой кровати свежее крахмальное белье, а на завтрак ласковая девушка принесет в постель белую булочку и настоящий кофе со сливками; где не надо сутками копаться голыми руками в обосранном и облеванном чужом исподнем, мечтая о миске мутной жидкой бурды, как о счастье; где утром и вечером рядом будет надежный, красивый и верный мужчина; где… где никогда уже не зазвучит звонкий голос моей Капельки…

– У меня дочка в Ленинграде… – сдавленно шепнула я. – Я люблю ее…

Пауль сделал шаг и встал передо мной, заграждая путь, чуть нагнул голову и с искренним сочувствием заглянул в глаза:

– Мн’е так жаль… Но в Л’енинград… Там больше н’ет живых н’икого… Там вс’е ум’ер… З’има… Голод, наш Artillerie… Н’икто н’е жив… Может быть… Сто… двести… л’юдей… Я отшень карашо знать…

Я не плачу уже много месяцев, но тут глаза обожгло. Я зажмурилась:

– Это невозможно… Пока я не узнаю сама… И лично про нее…

Немец схватил меня за обе руки в неподдельном порыве:

– Я об’ещать! Дать слово des Offiziers! Сд’елать вс’е! Посл’е война, даже т’епер! Я его искать! Когда открыть П’етербург – вс’е узнать! Если твой дочь ж’ивой, – отдать т’ебе… Мария Рихтер им’еть свой Kind… Он ум’ер, но мы сд’елать его жив! И вз’ять в Г’ермания, в замок… Я им’ею… как это… св’язи… друг’и… Чтобы помочь…

Все складывалось идеально. До холодного ужаса идеально. Если я сейчас соглашусь, – а Бог, если Он есть, видит – как! – я хочу согласиться! – то наши меня быстро и ловко ликвидируют… Так, на всякий случай, чтоб не ляпнула чего лишнего… Ну, и как предателя. Которым я, по сути, и являюсь. По крайней мере, готова стать – просто потому, что устала, устала, устала! Бояться, плакать, голодать, мерзнуть, надрываться, надеяться, сомневаться, унижаться – что там еще?! Правда, подпольщики могут, наоборот, обрадоваться и решить, что я теперь должна выуживать из своего сожителя военные тайны и честно передавать им. А потом снова и снова обнимать его ночью и преданно глядеть в глаза поутру. А почему бы и нет? Он же враг. И те мои знакомые и незнакомые, которых с хорошей немецкой регулярностью вешают вдоль улиц Пскова (некоторые чуть не по пять минут извиваются и бьются в петле, исходя пеной, калом и мочой, а редкие счастливцы – те сразу ломают шею), – результат в том числе и его педантичной работы… Я вспомнила мальчика Володю, с рваными дырками на груди обвисшего на веревках, а пуще – его обезумевшую мать… Потом – румяную, как яблочко, девушку-хохотушку с биржи… Некрасивую, и