Шестая река - Наталья Веселова

– Мы не знаем, что такое адская боль, – жестко перебил он. – И не приведи Господь узнать – ни здесь, ни там.

У меня перед глазами пронеслось жгучее воспоминание о расстреле мальчика Володи на глазах его матери, сразу лишившейся разума, – вот кто узнал. И, может быть, те наши товарищи, которых пытали в гестапо, а потом повесили. Не я, конечно.

– Я видела тех, кто знает… – прошептала я, и вдруг из глаз, почти сразу высыхая на горячем ветру, потекли слезы.

Отец Лев легонько дернул вожжи, мерин послушно встал, кося старческим млечно-голубым глазом, рассеянно потянулся длинными серыми губами к яркой бомбочке клевера на обочине. Священник неторопливо искал что-то в своей холщовой котомке, вытянул длинную широкую полосу золотистой ткани – довольно облезлую и помятую. Пока я пыталась вспомнить, как она называется, он через голову надел ее на себя, взял один конец в руку, накрыл им мою озадаченную голову, настойчивым, но нежным движением пригибая ее:

– Узнать все ваши грехи я могу не успеть, как и вы – их вспомнить и исповедать. Сами знаете, где и в какую годину живем, чем занимаемся по мере ничтожных сил… Но вижу, что душа ваша жива и страдает, – этого достаточно… – надо мной быстро и тихо зазвучала непонятная молитва, из которой я поняла только окончание: «…прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих».

– А теперь, – будничным тоном произнес отец Лев, убрав с моей головы золотую ткань, – вон ваш поворот. До дома уж как-нибудь добежите сами?

И я, ни слова не говоря, соскочила и побежала. Странно легкая, освобожденная от грехов – хотя никогда не думала, что грешу. Прощенная – хотя не просила прощения…

19/VIII-1942 г.

Яблочный Спас – так называют здесь сегодняшний день, в который положено освящать в церквях яблоки нового урожая… Урожая, которого нет. Не знаю, что освящали люди, – я была на работе и не ходила в храм к отцу Льву… Но нет в садах ни яблок, ни слив, ни груш, ни грибов в лесу (только какие-то толстые упругие уродцы под названием «свинухи» – что делать, собираем и маринуем их за неимением боровиков и прочих даров природы, казавшихся такими само собой разумеющимися в прошлом году). Черники и земляники собрали курам на смех. Руфа уверяет, что осенью может оказаться на болотах клюква – пугающие кровавые россыпи, – но я уже потеряла надежду на то, чтобы сотворить на зиму сколько-нибудь значимые запасы… Теперь, пожалуй, и приходу Пауля с его консервами я обрадовалась бы несказанно – но уже около месяца ничего от него не слышно, а все подношения давно съедены Руфиными сыновьями, партизанами и чуть-чуть – Игнатием и мною… Остатки собственноручных любовно сделанных прошлой осенью запасов благополучно подходят к концу (о, моя неистребимая ленинградская расточительность!), цыплята передохли еще весной от обрушившегося неведомого мора, обещанный мне Руфой стакан молока в день как бы случайно позабыт, словно отодвинут в некую будущую кладовую изобилия, хотя моей (деверя) солью она пользуется, как собственной, даже в мое отсутствие, когда ее впускает в дом безотказный монах… Перепрячу, пожалуй: это ведь теперь не приправа, а нечто более ценное, чем деньги, и глупо так просто разбазаривать ее из товарищеских чувств… Да, вот такая я стала. Сама себя не узнаю. Но в стремительно приближающуюся зиму страшно мысленно заглянуть: жизнь на мое по-прежнему нищенское «жалованье» – так теперь все чаще называют зарплату – непредставима. Правда, на работе всегда перепадает бесплатная миска (редко – две) серого хлёбова, осьмушка ржаного хлеба и голубоватый плевок жидкой пшенной каши – не съеденный кем-то из русских больных обед… Сердце сжимается.

Колхоз наш, на год обернувшийся «земским двором», немцы, наконец, упразднили, обложив каждое домовое хозяйство, которому выдали от одного до двух гектаров земли, в зависимости от количества едоков, колоссальным оброком, который крепостным крестьянам, наверно, и не снился… Нужно, трудясь с рассвета до полуночи, сдавать на нужды «Великой Германии» едва ли не все молоко, центнеры мяса, муки и овощей, лен в немыслимых количествах, выделанные коровьи и свиные кожи, еще что-то… Тут крестьяне, кажется, уже готовы заплакать по ненавидимым когда-то колхозам… Соседке моей, правда, и теперь повезло: ее и ребятишек записали членами семьи священника, которого считают вполне благонадежным, и обязали лишь выплачивать сравнительно небольшой налог с личного сада и огорода (кстати, я тоже плачу «подушную подать» – десять рублей в месяц), а корову позволили держать бесплатно: это неслыханное везение, и обе мы с ней считаемся здесь богачками на зависть другим: я – городская и «хорошо устроившаяся», она – «поповна» со всеми вытекающими в новое время льготами. Дети ее первого сентября идут во вновь открывающуюся школу в Лехно. Я наведалась – нельзя ли и мне устроиться по специальности, – куда там! – учителя допускаются только мужского пола (женщины с высшим образованием и в Германии-то не приветствуются, а уж русские…), и их, специально обученных, пришлют из «освобожденной» Эстонии. Ну-ну. Поживем – увидим. Если, конечно, поживем.

Один партизан, молоденький Жора, несколько раз приходивший ко мне ночью из леса на перевязку и снятие швов (теперь я и это лихо делаю недрогнувшей рукой – и не только это!) принес замурзанный листок бумаги, на котором оказалось переписанное от руки из какой-то фронтовой газеты стихотворение так любимого мной Сельвинского… Он теперь, оказывается, военный корреспондент где-то в Крыму – и как здесь, на Псковщине, у партизан оказался этот листок, Бог весть… Жора показал его, спохватившись, уже уходя, – и я успела только прочитать, не скопировать, но две последние строфы врезались в память, как выбитые на камне: «Какие ж трусы и врали / О нашей гибели судачат? / Убить Россию – это значит / Отнять надежду у Земли. / В удушье денежного века, / Где низость смотрит свысока, / Мы окрыляем человека, / Открыв грядущие века».

Неужели – правда? Он коммунист, о Боге нет и речи, но почему отец Лев, когда я последний раз видела его у Руфы, очевидно, только что передававшего партизанам какие-то ценные сведения, сказал всем присутствовавшим буквально то же самое? Вот почти дословно: «Не будет России – мир долго не проживет, так и знайте. Богу мир без нее не нужен, потому что на ней одной все еще держится…».

Ну, и о чудесах – куда ж без них. Прибегала утром соседка – из церковных, с круглыми глазами рассказала об исцелении нашей местной кровоточивой – совсем как в уже дочитанном