Шестая река - Наталья Веселова

который потом как ни в чем не бывало, сдали обратно! «Вертушки» с десантниками горели не хуже тряпочных аэростатов и падали в воду один за другим! Это видео, естественно, выложили в интернет, и несчастная мать несколько раз смотрела его! Зная, что в одном из вертолетов живым горит ее единственный сын! Кому это понадобилось? Зачем это все устроили, я тебя спрашиваю?!

Вопрос был явно риторический, но Арс все-таки ответил:

– Там много лет наших людей убивали… Надо же было, наконец, за них заступиться…

– Я тебя умоляю! – женщина прибавила газу. – Ты же, вроде, нормальный человек… почти… И все еще веришь байкам «первой кнопки»? Как будто сейчас людей убивают меньше – а сколько еще убьют, пока закончится эта авантюра! Когда власть предержащих интересовали люди, живущие в глиняных мазанках? И в панельных многоэтажках тоже! Тю-ю! Уверяю тебя, там совсем другие интересы… Совсем… Какие нам и не снились… А вся это «пропагадость» на тему «Своих не бросаем!» – для лохов, чтобы поддержали. И, если надо, кинули бы в топку сыновей…

– Ты-то что так кипятишься? – спросил Арс. – Сына у тебя нет, в топку бросать некого. Саму, небось, в армию не заберут. Что ты теряешь? Ничего. А Россия приобретает обратно исконные территории, на которых прекратится геноцид русских…

В этот момент над Киевским шоссе раздалось громкое ритмичное цыканье – и наискось один за другим пролетели два военных вертолета – низко, тяжело и целеустремленно.

– Вон они летят, благодетели наши… – пробормотала Ева, паркуясь у придорожного кафе с немудрящим названием «У Тиграна» и ярко нарисованным на вывеске очаровательным белозубым армянином в белом колпаке и с подносом, на котором дымилась гора жареного мяса.

Арс обрадовался, что подруга, как будто, остывает; пара села за чистый столик, и добродушный, очень симпатичный хозяин с шутками-прибаутками принял заказ на шашлык и овощи. Ева попросила принести кофе и, пока его варили, печально смотрела сквозь широкое окно, увитое комнатными растениями, на то и дело мелькавшие в обе стороны разноцветные пятна машин. Потом взяла чашку, задумчиво поднесла к губам и горько заговорила:

– Что я теряю… А действительно – что? Так, пустяки – работу, к которой привыкла, пусть и не любила особенно. Наше предприятие из-за войны и сопутствующих реорганизуется, а я – рядовая и не особо ценная инженерша. Но работа позволила мне более или менее наладить свою жизнь, взять в ипотеку «студию» и вот эту машину – в кредит… Положим, за машину почти выплачено, два взноса осталось – осилю. И буду ездить, пока не развалится. А вот за студию платить еще восемь лет. Сбережений мне при всем этом, естественно, сделать не удалось. Поэтому если я не найду другую работу очень-очень скоро, – а где теперь ее найдешь?! – то придется вернуться в квартиру к матери, которая только того и ждет: ее хлебом не корми – дай поклевать мне печень! Там у меня, вроде, есть комната – только в нее брат привел жену и сына, моего племянника. Их троих придется вытолкать в братнину, проходную. Как ты думаешь, во что при таких условиях превратится моя жизнь? Но я не могу это допустить, значит, придется брать работу, какую попало, лишь бы хватало хоть на ипотечный взнос и квартплату, – а остальное? Я быстро скачусь в полную нищету – такую, когда остатки помады из тюбика выковыривают спичкой. Но буду держаться – студия дороже. Потом я, конечно, как-нибудь выкарабкаюсь… наверное. И будет мне лет сорок пять. А впереди – пустота, быстрое старение, болезни и одиночество.

Арс решил было, что подруга, жалуясь на тяжкую судьбину, прозрачно намекает на то, что ему пора уже сделать судьбоносное «предложение» и взвалить ее финансовые – и личные – проблемы на себя. Дескать, десять лет своей жизни тебе подарила – теперь изволь расплатиться. Но, искоса взглянув женщине в лицо, он понял, что она говорит искренне, причем, в душе, вдруг засквозившей на дне отчаянных глаз, не представляет его, своего мужчину, рядом с собой в будущем. И помощи никакой не ждет. Просто сбросила его со счетов – вечно нерешительного, довольствующегося малым, слабого и трусливого… А что: бабу угрохал – и даже не уверен, что нормально утопил труп! Чтобы не выглядеть совсем уж тряпкой, он внушительно сказал:

– Твои бы проблемы моей бабушке восемьдесят лет назад. Которая в чужой местности, без копейки, в войну и оккупацию, когда кругом расстреливали и вешали, больная и испуганная, оказалась отрезанной от своего дома, семьи и даже маленькой дочки. Которую, как я знаю, она больше никогда не увидела… Но, понимаешь ли, это сейчас люди измельчали и трясутся над своей жалкой ипотекой, а тогда думали не о себе, а о других, о том, что станет после, – с их детьми и… Родиной, прости за высокопарность. И умирали за это, кстати. А для себя надеялись, что все будет хорошо в… – и он вдруг выпалил странное, его самого в тупик поставившее выражение из Машиного дневника: – …жизни будущего века.

Ева вдруг коротко и злобно хохотнула:

– Ну да. Опять кто-то будет жить хорошо в следующем веке – но только не мы и не сейчас! Спасибо! Знаем, плавали! И не раз! Моя мать в девяностые осталась одна с двумя детьми и работала на четырех работах. На одной платили кексами, на другой – вилками, на третьей – акциями, которые так никогда и не обеспечили. И лишь на четвертой – деньгами, но хватало их только на хлеб – в прямом смысле слова. А вилки и кексы она на толкучке по выходным обменивала на картошку и сало. В моем возрасте выглядела на шестьдесят. Но думала: подниму и выучу детей, пусть хоть они поживут – в следующем веке, ха-ха! А ее мать, моя бабка, родилась в городе Волковыйске. С двадцати лет работала на кирпичном заводе и жила в общежитии с «удобствами» во дворе, потом вышла замуж в Ленинград – в комнату, которая раньше была монастырской кельей. На этаже находилось около ста келий, и все они имели двери в узкий темный коридор. Только монахи когда-то жили в кельях по одному, а бабушка, дедушка, мама и три ее сестры жили вшестером. Туалет имелся один – на все сто келий. Причем, без унитаза, а просто дыра в цементном полу – и ничего. Все терпели и ждали: вот предоставят от завода квартиру – тогда и заживем. Квартиру дали через пятнадцать лет, двухкомнатную на всех. Бабушка и дедушка прожили там полтора года и умерли