Шестая река - Наталья Веселова

мимолетным предположением, что в голову мне могут прийти какие-нибудь серьезные сомнения на этот счет, – до того все казалось доказанным, незыблемым, несомненным. Если, думалось мне, кто-то способен верить в эти добрые – хотя какие же добрые, скорей, страшные – сказки, то только очень старые люди с окостеневшим сознанием или уж совсем дремучие, полуживотные-полурабы по природе своей, не способные к трезвому анализу, одураченные, навеки испуганные… Достойные всяческой жалости, снисхождения к их неизлечимой слабости. И себя вдруг причислить к ним?! Захотеть на полном серьезе поговорить со священником о вере не с целью убедить его в том, что он ошибается, а чтобы позволить ему переубедить себя?!

Но может быть, мои нынешние сомнения – это тоже своего рода ужас дикаря перед коробком спичек? Или совсем недавний страх бедного русского крестьянина перед электрической лампочкой? Просто некоторые явления и события не нашли пока своего научного объяснения – и вот я уже, действительно, как доисторический человек, готова поверить в их «потусторонность», объяснить вмешательством высших сил? Всего сто лет назад телега, поехавшая без лошади, была бы воспринята однозначно как чудо – но кого удивит сегодня автомобиль? Возможно, то, что, как будто, подтверждает правильность текстов, привычно называемых евангельскими мифами, еще через какой-нибудь быстрый век станет рутиной, на которой и внимания никто не заострит? И то, что я видела сегодня своими глазами, а до меня – только древние герои палестинского фольклора, превратится в примитивную медицинскую манипуляцию? А монах Игнатий, почти на моих глазах поднявший на ноги умершую от менингита девочку, – просто ухитрился каким-то образом опередить свое время – как Пушкин, как Ломоносов, как Леонардо да Винчи?

После работы я очень удачно подбросилась на колхозной (теперь «земского двора», но суть та же) телеге до нашего весьма оживленного в последнее время Лехно. Я направлялась к отцу Льву – задать ему в лоб все накопившиеся вопросы, но, как сейчас понимаю, не ради ответов, а для успокоения. Ехала убедиться, что человек искренне заблуждается, цепляясь за ранее выношенные убеждения, или, наоборот, готов пересмотреть их – помогая партизанам, наглядевшись на до смерти запытанных подпольщиков, чьи изувеченные черные тела, бывает, много дней качаются на столбах: среди них попадаются почти дети! И ведь многих он знал лично…

Церковь оказалась открыта, но служба не состоялась: священник уехал в Псков по приглашению духовенства Троицкого собора. Столпотворения верующих не наблюдалось – местные знали обо всем заранее и, естественно, не пришли, а немногочисленные приезжие из окрестных хуторов и деревенек, вроде нашей, разочарованно крестили лбы и истово лобызали новенькие и яркие иконы работы местного умельца – с толстощекими и пучеглазыми святыми, чьи мускулистые ноги были почему-то обуты в любовно выписанные черные калоши. Я тоже прошлась вдоль стен, посмотрела… Что-то ощущалось во всем этом не то: словно листала книжку для детей, где добро уверенно побеждало, молило о пощаде поверженное зло, и все простодушно радовались жизни. «Если Бог существует, то как он допускает то, что творится?» – стучал в моем сердце вечный вопрос всех несчастных.

– А разве Он обещал нам что-то хорошее? – раздался вдруг рядом тихий голос, и я вздрогнула.

Рядом стоял Игнат, одетый на этот раз по-монашески в длинное и черное. Светлые, почему-то больные и воспаленные, как от бессонницы, глаза пристально смотрели из-под низко надвинутого клобука.

– Я ведь видел у вас на столе Евангелие… Если вы читали, то могли заметить, что Спаситель предрекал нам в земной жизни только скорби. Почему люди ждут – и даже требуют – от Бога земного рая, когда он человеческим языком объяснил им: никаких радостей на земле не ждите; вы тут такого наворотили, что счастье попросту невозможно как таковое. Только в другой жизни, – задумчиво, как бы и не мне, сказал он.

– Которой, скорей всего, просто нет, – раздраженно бросила я. – Ловко придумано.

Игнат пожал плечами, явно не собираясь спорить, да и я устала и злилась на себя за то, что бесцельно торчу в полутьме довольно мрачной церкви за два километра от дома, буквально валюсь с ног от усталости, а предстоит еще долгий пеший переход по полям…

Двери храма вдруг с грохотом распахнулись, и в проеме явилась широкая фигура нашего старосты Сомрякова, который довольно быстро сменил на посту первого, «доброго», иуду. Был он почему-то лохмат, будто его драли за волосы, и расхристан. Это сволочь записная, готовая мать родную продать фашистам или кому хочешь – за лишний пуд муки. Он служит немцам и за страх, – боится их панически и готов в прямом смысле подметки вылизывать – и за совесть, которой, впрочем, не имеет вовсе. Зато недавно получил в свое хозяйство отличную корову цвета молочного шоколада, пять тысяч рублей и обещание познавательной «турпоездки» в Германию. По его наущению недавно были публично избиты плетьми до полусмерти на земляной площади перед бывшим сельсоветом с красным флагом, а ныне комендатурой со свастикой, две молодые женщины-колхозницы, которые, якобы, саботировали работу на благо великой Германии: обе не вышли на заготовку торфа, потому что дети их одновременно заболели тяжелой скарлатиной. Это у нашего начальника уважительной причиной не считается. Полицаи расстарались: женщины, сначала истошно кричавшие, скоро затихли под плетьми, никакие мольбы о пощаде их бившихся в пыли родных не подействовали – но Сомрякову выдали пятьсот рублей за усердие. Бог, кстати, посмотрел на все это с небес вполне благосклонно.

Так вот, сегодня, стоя на пороге церкви, Сомряков поначалу дико озирался, будто его уже окружили черти с кочергами, а потом белые глаза его уперлись в Игната. Тяжело топая, староста вприпрыжку поскакал к нему, расталкивая зазевавшихся, но, не добежав пары шагов, вдруг с размаху бухнулся на колени, наверняка, очень больно стукнувшись ими о каменный пол. Но это было еще не все – он вдруг перекрестился на Игната, как на образ, и хлопнулся лбом ему под ноги. Потом неуклюже поднялся, но снова рухнул, крестясь на ходу. И еще раз. Все это – в полном молчании. Надо сказать, все невольные свидетели, включая меня, остолбенели и онемели. Наконец, у Сомрякова прорезался голос – да не зычный фельдфебельский, которого все здесь до поноса боятся, – а жалкий дискант убиваемого комара:

– Благодетель наш! Смилостивись! Не погуби! – слезно и вполне искренне пропищал он. – Я тебе – по гроб жизни! Что хочешь! Только помилосердствуй! Вымоли! – и гнида вновь бросилась монаху в ноги, норовя схватить одну из них с явным намерением припасть своим поганым ртом к худому