Шестая река - Наталья Веселова

один за другим – надорвались в горячем цехе-то пахать. Но, умирая, они твердили своим дочерям: ну, хоть вы поживете… Теперь прабабушка. Ее в тридцатых арестовали за прогул (вынужденный, у них помирал кто-то) и изнасиловали в «воронкé» – уголовники, с которыми ее туда бросили, чтобы везти в тюрьму. Дали два года – но с бытовой статьей ей «посчастливилось» – на лесоповал не угодила, перекантовалась в помещении, на раздаче горючего. Только выбралась из лагеря еле живая – нате вам: «Идет война народная, священная война». Прабабку – на фронт санитаркой… Уцелела кое-как, только два раза ранило, зато нагляделась такого, что хватило на всю жизнь… И до смерти вещала: мы за вас воевали – за будущие поколения. И коммунизм вам же на радость строили! Пра-прабабушка прошла через все прелести революции, расстрелов и военного коммунизма, их семью, естественно, раскулачили, она похоронила четырнадцать – четырнадцать, слышал?! – детей одного за другим, вот только единственная дочка, которую потом, я извиняюсь, дефлорировали урки, случайно уцелела. Но ей – тоже: «До-оченька, пусть хоть ты поживешь счастливой жизнью, раз уж моя так не задалась…».

Арс сидел опустив голову. Улыбчивый хозяин, весело лопоча с обаятельным акцентом, споро расставил на столе большие синие тарелки с алыми помидорами и пучками зелени, потом торжественно внес букет длинных шампуров с горячим шашлыком.

– Ты мне скажи – кто жить-то будет, наконец? – тише проговорила Ева, косясь, однако, на мясо. – Нам вот тоже навязали эту войну на голову – именно сейчас, когда вдруг показалось, что можно выправиться, с колен подняться… Но нет, опять грянул патриотический призыв: пожертвуйте своим настоящим, чтобы грядущие поколения жили долго и счастливо! Ну, а их тоже убедят отдать жизнь за очередной миф… Но я-то хочу жить сейчас, Арсений! У меня-то другой жизни не будет! И ту, что есть, я уже наполовину прожила. Хочу свой чистый дом – пусть скромный, но уютный – заботливого мужа, ребеночка хоть одного… И чтоб не трястись: не прилетит ли с неба бомба, не оторвет ли моей кровиночке голову? Да и кровиночку эту чтоб было во что одеть, чем накормить, да и самой мелочь на ладошке не считать… Имею ли я на это право?! Имею, конечно, – и мать моя имела, и бабка, и все прабабушки… Но им кислород перекрыли: не смейте, это эгоизм, думайте о других! И мне сейчас перекроют – и все. Все! Пропала жизнь. Чем я тогда отличаюсь от этой твоей «плечевой»?

– Так нельзя… – мягко возразил Арс, в глубине души сам с собой не очень согласный. – Люди проходили испытания гораздо серьезней и страшней. Как дочитаю бабушкин дневник – дам тебе: вот кому испытания – так испытания выпали. И страшно ей было, и сомнения со всех сторон… Но она преодолевала себя – постепенно, с мучениями… Работала кастеляншей – а ведь имела диплом учителя! Просто все познается в сравнении, и твои теперешние «беды» для нее бы даже неприятностями не показались. Это ведь серьезно! Ты вдумайся! Нельзя же жить только своими мелкими…

Ева подняла окаменевшее лицо:

– Да, да. Мучилась, сомневалась – и, наконец, сбежала с фрицем… Хватит уже. Слушать невозможно.

Она задумчиво отведала мяса и вдруг просияла улыбкой – но та не любовнику предназначалась, а всего лишь хозяину кафе:

– Замечательный шашлык у вас! Давно такого мяса не ела! Мягкое, сочное… Просто изумительное!

Польщенный шашлычник зарделся от удовольствия, затряс пунцовыми щеками:

– Вах… На здоровье! Маринад у меня секретный – потому вкусно так! Приезжайте, мы всегда рады – и накормим, и напоим… Вах!

Арс наблюдал за Евой со смешанным чувством сентиментальной жалости и легкого отвращения. Он уже откуда-то знал, что не хочет с ней никаких детей, и ее жалкая жизнёнка ему уже почти не интересна. Ей до бабушки его, например, далеко. Что бы та ни сделала… Надо поскорей добраться до Питера и читать дальше.

22/VI-1942 г.

Ровно год. Год в царстве Аида? Если есть загробная жизнь, – значит, я и в ней спустя какое-то время после собственной смерти тоже понемногу обживусь и привыкну, барахлом обрасту? Перестану удивляться тому, что сейчас и представить себе не могу? Уже смутно помню – действительно, как на том, оставленном, берегу Леты, – стук в окно: «Радио бегите слушать, радио!!!». И не страх, а досада: только что война с белофиннами закончилась, жизнь кое-как наладилась, и вот опять… Тогда я еще наивно боялась не горя, разлуки и смерти, а трудностей, которые вот-вот навалятся.

А навалилось – все. Я отупела и очерствела душой, как и руками, загрубевшими от черной, им самим странной работы, про которую я все еще продолжаю убеждать себя, что это «временно»… Но я – другая. Давно и необратимо другая. Я редко вспоминаю дочь, словно не я умерла, оказавшись здесь, а она; почти не думаю о сестре и вообще никогда – о муже… Недавно, только осенью, почти неделю я не могла спать и есть, впервые став свидетелем расстрела посторонних людей; потом чуть в уме не повредилась, увидев на виселице знакомых девушек… А сейчас это дело привычное. Даже не страшно писать. Недавно повесили еще одну мою «соратницу» – молодую женщину с черной косой, всегда аккуратно уложенной короной вокруг головы. Она приносила мне отпечатанные листовки, мы – о, да, я теперь опытная «подпольщица» и прекрасно ориентируюсь в конспирации – каждый раз, прощаясь, назначали новое время и место встречи, не спрашивая даже имен друг друга. Не знаю, выдала ли кого-то эта женщина, когда ее пытали, – но висела она одна, с таким же плакатом на шее, как когда-то Валя и Лена. Черной короны волос на голове уже не было – вместо нее седые окровавленные лохмы сплошь закрывали лицо. Проходя мимо виселицы, я подумала: «А ведь мы завтра утром должны были встретиться в Завеличье на берегу. Если бы я пришла туда, на Великую, меня бы там, возможно, взяли. Хорошо, что наши вовремя сообщили», – и это была вся моя реакция: короткая и деловая…

Медикаменты я все так же, не дрогнув, проношу через пост, перестала шархаться от кровавых и гнойных ран, с которыми приползают в дом Руфы партизаны, – а четкими и заученными движениями выпускаю гной, промываю, смазываю, перевязываю. Учу тех, кого еще не научил Игнат, ловить ни в чем не повинных лягушек и сдирать с них целебную кожу… А у моего монаха свои задачи: он молится за партизан, проповедует им веру, ненавязчиво лечит, предупреждает о планах немцев, когда случайно