Шестая река - Наталья Веселова

чудом… никого не убили… Кроме партизан и нас троих никто не знал… Никто!!! Я, ты – и вот эта сволочь! Которая с немцами разве что не целуется! – Руфа снова замахнулась локтем на так и не попытавшегося прикрыть лицо Игната. – Я знаю, что ни полслова никому не сказала! И ты тоже! Значит, он, – больше некому! Ну, все, доигрался – и нашим, и вашим, вместе спляшем! Теперь твоя песенка спета! Ты хуже Иуды, ты своих выдал, ты…

– Я и не думал выдавать, – бестрепетно произнес Игнат. – Я просто дал совет их офицеру, у которого воспаление легких, и он просил за него помолиться. Сказал ему, что лучше усилить охрану грузов на той дороге и объяснил, где, по моему мнению, самое опасное место, – у рощи.

– Зачем?! – вырвалось у меня.

– Ты что – рехнулся? – искренне спросила Руфа.

– Я не хотел, чтобы их водитель погиб, Герарт. Он у мамы единственный сын, и родила она его в сорок три года. Сейчас она одна в пустом доме в Силезии и каждый день ходит в кирху, молится, чтобы сын вернулся. А он здесь никого не убил и не убьет, даже русских солдат: всегда специально стреляет в воздух – такой хороший юноша. И еще я видел, как он в казарме целовал кота. Кормил мясом из банки и целовал между ушей. Плохой человек не будет целовать кота в голову… Но он – водитель – и ваши вчера его непременно убили бы. А это нельзя, – охотно растолковал Игнат.

– А остальные? – прошептала я. – Остальные-то там – фашисты… И везли они оружие, чтобы убивать русских…

– Причем здесь остальные? – удивился монах. – Нужно было спасти Герарта. Остальным Бог воздаст по делам в свое время. И оружием распорядится.

Прошла длинная тихая минута. Обе мы не спускали с Игната глаз – а тот переводил безмятежный взгляд с меня на Руфу и обратно… Было совершенно очевидно, что он ни в чем не раскаивается, и доведись до такого еще – поступит точно так же.

– У-у… Блаженненький… – с невыразимым презрением процедила Руфа, повернулась и стремительно вышла, оставив нараспашку обе двери.

– Вы неправы, Игнат, – все-таки сказала я, проводив ее взглядом. – Они все – враги, которые пришли на нашу землю, сделали нас рабами, а вы…

– Нет никакой ни нашей земли, ни их… – тихо возразил он. – Вся земля Божья. Глупо драться за то, что тебе не принадлежит. И все мы с рожденья рабы – тоже Божьи. А кто думает иначе, – тот ошибается, только и всего.

Я не ответила – бесполезно спорить, да и с кем?! – но призадумалась.

Последние пару недель я все-таки иногда понемногу читаю ночами Евангелие, которое принесла, конечно, все та же Руфа. Относительно новое, прямо перед революцией изданное. Всякие там «яти» только первые десять минут сбивали с толку, потом стали, как родные… А вот если представить себе Христа тоже на оккупированной территории, только не в Палестине – под Римом, а на у нас Псковщине – под Рейхом. Проповедующего про «кесарю – кесарево» (или как там правильно?). Полностью равнодушного к вопросам освобождения – при явной возможности этому очень хорошо поспособствовать (чудеса творить)… Тут и с другой стороны оценишь это «распни», которое так истово выкрикивали простые граждане Иерусалима… Если не найдешь в себе силы посмотреть и почувствовать выше, как наш Игнатушка. Положим, в теплой довоенной ленинградской квартире со всеми удобствами и вкусным обедом на столе подобные силы вполне могли найтись у того, кто вообще о подобном думал. Теперь я знаю, что такие были, просто не рядом со мной. А теперь, когда у кого-то немцы семерых детей сожгли, а жену изнасиловали и зарезали, как здесь недалеко, в Мараморочке, зимой? Ну, положим, римляне такого не творили (или творили?), иначе и апостолов бы могло и не найтись. Но все равно – ведь именно оккупация у них была! А сейчас Иисус Христос бы пришел сюда, к нам, и сказал: «Да какая разница, кто тут у вас правит. Сегодня те, завтра другие. В масштабах вечности все это даже не миг. Это вообще к делу не относится. Настоящая жизнь начнется после смерти, а, чтобы туда попасть, вы должны делать то-то и то-то». Пошел бы и исцелил от какой-нибудь язвы желудка командующего фон Кюхлера… А потом колхозника, зашибленного лошадиным копытом. Вот как бы я к такому Христу отнеслась?

Все-таки надо поговорить с отцом Львом – как у него это уживается: связь с подпольем и вера в Христа, которого за то и распяли, в конечном счете, что он не стал главным партизаном? На этой неделе я как раз работаю в субботу, можно будет, если ночью удастся хоть сколько-то поспать и попадется попутная телега, поехать утром не домой, а в Лехно на воскресную службу – и там подойти, будто на исповедь, и спросить… Отец Лев ответит честно, я знаю, – да и ко мне он очень тепло последнее время стал относиться: я теперь почти полноправная подпольщица. Не только регулярно таскаю ворованные лекарства, но несколько раз даже ловко рассовывала ранним утром в Пскове по дороге с работы листовки со сводками Информбюро по почтовым ящикам на воротах. Не так давно местная ячейка додумалась, что напрасно рискует жизнью своих людей, гоняя их по ночам расклеивать сводки на стенах: попасться на этом достаточно легко, а работа почти бесполезна: утренние патрули успевают сорвать со стен и столбов эти ярко белеющие бумажки еще до того, как их кто-то успеет прочесть…

Ну, вот, книгу – в тайник, а сама в постель.

Да! Забыла написать. Первого мая в Пскове открывается драматический театр имени Пушкина, везде расклеены афиши на русском и немецком языках. Непременно пойду посмотреть…

Не к добру это все. Чувство страха во мне совсем притупилось.

5/V-1942 г.

Теперь меня часто посещают мысли, которые никогда не посетили бы раньше, – не случись войны, не останься я на Псковщине, не познакомься со всеми этими людьми… Дикие мысли: вдруг все те библейские рассказы, которые я всю жизнь просто и спокойно, без тени сомнения называла «мифами», приравнивая их к «аналогичным» древнегреческим, – вдруг это… правда? Вдруг такой человек действительно ходил по земле, дышал воздухом, ел, пил – и делал, и говорил все, что написано в этой скучной старой книге, которая называется Новым Заветом? Всего год назад я бы искренне, по-доброму посмеялась даже над