Шестая река - Наталья Веселова

спрошу его в лоб, например, где мой муж и что с ним, – Игнат помолчит минутку, словно вглядываясь вдаль или вглубь, а потом ответит. И, разумеется, в тот же момент поймет (если до сих пор этого не знает), что мужа я не люблю и о встрече с ним не мечтаю, – и, пожалуй, скажет мне это в лицо. Ну, а потом начнет презирать меня – потому что воистину презрения достойна женщина, которая не живет мечтой о том, чтобы воин, на пределе сил сражающийся с врагом, вернулся к ней целый и невредимый. А она, вдобавок, без зазрения совести берет масло, галеты и консервированное мясо из рук вражеского офицера – потому что Пауль только весной приезжал уже два раза, к счастью, в отсутствие постояльца, – но если тот достигает «духовным» взором далекого Кельна…

А о Капельке я не спросила бы еще раз, даже имея чистую совесть… Если она жива, – мы встретимся, а если нет, я не хочу узнать об этом заранее и лишиться нескольких месяцев – или лет?! – надежды на встречу.

Были здесь и жуткие случаи, больше похожие на былички, над которыми мы, помнится, потешались в институте на лекциях по фольклору. Но теперь уж не знаешь, где народная сказка, а где правда, – вернее, этот самый причудливый фольклор создается на глазах, чуть ли не с твоим участием… В марте в больнице мы пили настоящий чай, подаренный больным стариком-ефрейтором из немецкой палаты, с медсестрой Клавой, которая тоже бегает работать из какой-то недалекой деревни. Клава рассказала, что у них там живет настоящая знахарка, именно колдунья, которая не молится Богу, а использует некие страшные камланья… Так вот, она умеет творить что-то совсем уж невероятное: на исходе ночи, в большой тайне, выбрав особую фазу луны, ведет какую-нибудь исстрадавшуюся крестьянку в поле, там чертит круг, загоняет внутрь женщину, а сама бормочет особые жуткие заклинания, после чего прямо на снегу или земле показывает мужчину, которого ждут с войны, – где он в этот момент и что делает… Берет плату, конечно, – и немалую, обязательно салом или солью, причем, вперед, потому что после увиденного некоторые уж точно платить бы отказались… Ходили многие, решившиеся на прямой контакт с «нечистой силой», и, как будто, все видели своих. Какая-то женщина рассказывала о блиндаже, в котором спал ее измученный, оборванный и грязный сын, другая – о том, как ясно различила среди горящих развалин незнакомого города своего мужа, который, пригнувшись, бежал с винтовкой в руках… Изображение всегда беззвучное – но четкое и движущееся, как кино, только цветное. Клава, у которой на фронте два брата и отец, тоже собралась, но не успела, так как не подошла очередь, когда одна мать увидела длинный мелкий ров, доверху полный разодранных на куски солдатских тел, – и сверху, постепенно засыпая их, падала черная земля… «Какое счастье, что я не сходила… Теперь уж ни за что на свете», – сказала Клава и перекрестилась. Я тоже подумала: ни за что – это нельзя; не знаю, почему.

А у нас между тем продолжаются интересные события.

Позавчера мы с соседом и Руфа с детьми отправились в Лехно на свадьбу. Оказывается, есть обычай – венчаться на «Красную Горку» – так называется первое воскресенье после Пасхи. Да, да, люди продолжают влюбляться, жениться и детей рожать, словно и не в Аиде мы, а там, наверху… Собственно, пригласили Руфу с мальчиками и Игната, а они почти насильно потащили меня с собой, не желая оставлять одну в выходной. Впервые в жизни я от начала до конца наблюдала настоящее церковное венчание – зрелище трогательное и смутно жалостное. А потом всех позвали в широкую приземистую избу, где мы трое некоторое время бегали в подпол и обратно, помогая накрывать роскошный по нынешним временам стол: золотые горки картошки, политой постным маслом, несколько жареных петухов, глиняные плошки квашеной капусты с кровавыми каплями клюквы, корявый брусничный пирог, батарею бутылок мутного самогона, внешне похожего на безбожно разбавленное молоко, а для местных разборчивых дам – домашнее сливовое вино, от которого голова оставалась веселой и ясной, но быстро и незаметно отнимались ноги. «Молодые» вызывали странное сочувствие, потому что оба казались еще детьми: жених, похожий на Леля из сказки, не поднимал васнецовских глаз от едва тронутой тарелки, а невеста, нехарактерно для здешних мест черноглазая и смуглая, с немым обожанием неотрывно смотрела только на суженого, явно тяготясь неизбежным весельем, которое шло своим чередом, – и вскоре мы с Руфой заметили, что бутылки пустеют одна за другой, а новых все нет и нет. Хозяйка дома, мать жениха, уговаривала гостей больше налегать на угощение, споро раскладывая по тарелкам картошку и моченые яблоки, но мужики обидчиво звенели полупустыми стаканами, а плюгавенький хозяин без толку суетился вокруг стола. Когда он пробегал с тарелкой мимо нас, Игнат вдруг осторожно тронул его рукав и шепнул – слышали только мы с Руфой:

– В погребе еще бутыли с вином стоят…

Хозяин отмахнулся:

– Так то не с вином… То с облепиховым соком… Хозяйка моя гонит, чтоб добро не пропадало.

– Говорю же – вино. Пойди проверь, – тихо настаивал монах.

– Да тьфу на тебя! – огрызнулся отец жениха. – А то я не знаю, что у меня в погребе есть, чего нету!

Я не придала значения случайно услышанному диалогу – мне-то и один стакан кислого коричневого пойла дался с трудом – но в поле зрения случайно попала Руфа. Такого лица у нее я еще не видела: она буквально впилась горящими глазами в Игната, тонкие ноздри ее ходуном ходили, рот был слегка приоткрыт. Наконец, она повернулась и почти рявкнула хозяину:

– Прокофьич! Сказали проверить – значит, проверь! Тебе, дураку, гостей угощать нечем!

– Да пожалуйста! – раздраженно отозвался тот. – Пойдем, убедишься! Еще учить она меня будет, бестия рыжая! – и оба вышли.

Через несколько минут дверь в горницу распахнулась с таким оглушительным стуком, что обернулись все пировавшие. В проеме – растерянный, красный, лопоухий, в расстегнутой телогрейке – стоял хозяин дома, с трудом удерживая за горло в каждой руке по зеленой трехлитровой бутыли с чем-то темным. За ним виднелась золотая Руфина голова – и торжественно воздетая над ней еще одна огромная бутыль.

– Хозяйка! Петровна! Подь сюда, я ж тебя расцелую! – голосом, от которого чуть не лопнули стекла в окнах, проревел Прокофьич. – Ты ж такую сливянку нам сберегла, оказывается! Три пузыря мы принесли – и