Шестая река - Наталья Веселова

– До чего? – не удержалась я.

– Я же говорила – не поймешь ты, – Руфа сделала было попытку замолчать, но и сама не сдержалась, потому что, вести, по-видимому, настойчиво перли наружу сами. – Короче говоря, в псковской полиции служит переводчиком знакомый одной прихожанки из Софийского… От него и узнали. Будто бы, привели нашего монаха на допрос, офицер ему вопросы задает, а сам – мрачней тучи. Тут Игнатий ему возьми и скажи – на чистом немецком: «Пойдем, я посмотрю руку твоего брата. Может, и удастся чем-то помочь». Офицер так и вскинулся: «Откуда знаешь?!! Я этого вообще никому не рассказывал!». Игнатий плечами пожал, стоит и знай себе улыбается, в окно смотрит, на воробьев, что по карнизу прыгают. И щелкнуло что-то у офицера-то в мозгах: как потом оказалось, в немецком госпитале – том, что в Доме Профсоюзов, – лежал его родной брат после ранения – младший, любимый. Карлуша такой… У него гангрена развилась на руке, назавтра ампутацию назначили и ничего хорошего не обещали… Понимаешь, когда у человека вся надежда потеряна, он за последнюю ниточку хватается. «Ты врач?!» – кричит. Монах ему: «Нет, но понимаю в этом кое-что». Тот рукой махнул: «Поехали». Говорят оба по-немецки, переводчик, вроде, не нужен, но фриц ему зачем-то велел с ними ехать. В госпитале прямиком в палату прошли: лежит этот братец молоденький, жалкий такой, при смерти совсем. Стали ему руку разбинтовывать – она черная вся, вонь стоит, переводчика чуть не вырвало. А Игнатий и не поморщился – голую ладонь на рану положил – и смотрит в окно, вроде как, шепчет что-то. Переводчик не понял, а я думаю – молился он. Долго… В общем, такая картина: Игнатий молится, кругом все стоят и молчат, глазами хлопают, а он никого не видит, не слышит – шепчет и шепчет себе. Вроде и по-русски, а непонятно. Ну, ясно, переводчик ведь немецкий учил, не церковнославянский… Наконец, монах словно очнулся, обвел всех взглядом, будто не сразу вспомнил, где находится, и говорит: «Не надо никакой операции. И так заживет», – повернулся и пошел из палаты. Офицер не поверил, опять его в камеру – да в такую, где сесть даже невозможно, все плечом к плечу стоят… Только через день опять вызвал его и отпустил: температура у брата спала, тот в себя пришел, рана затягиваться начала. Офицер Игнату денег отвалил на радостях – немецких марок, не рублей – так тот их все папе на церковь отдал. Твоя годовая зарплата… А ты говоришь…

Я ничего не говорила. Это ведь не год назад, когда я бы посмеялась над анекдотом о новоявленном чудотворце и, пожалуй, нашла бы забавным рассказать его за ужином в семейном кругу. Но в этой новой уже не жизни, а словно загробном мире, мне тоже захотелось чуда – лично для себя. И я в него почти уверовала. Поэтому вчера, мимоходом столкнувшись с Игнатием во дворе, спросила в лоб:

– Скажите, как вы думаете: я встречусь со своей семьей, с ребенком? Или нет?

Игнат вскинул глаза и глянул, как мне показалось, с некоторым удивлением, как на человека, спросившего, вращается ли Земля вокруг Солнца. Его плечо дрогнуло:

– Конечно, – и, не дав мне слишком обрадоваться, он добавил: – Все когда-нибудь встретятся со всеми.

Вот и ответ… Но, во всяком случае, теперь, когда ночью за стеной я слышу звуки чьего-то деятельного присутствия, – сдвинулась лавка, брякнул засов, зазвенело стекло – со мной не случается короткая паника, как раньше: я помню, что в доме есть живой человек. Правда, возникает другой вопрос: когда осенью и зимой я слышала те же самые – или очень похожие – звуки, зная, что в доме никого нет, – что это было?

31/III-1942 г.

Вчера у меня случился день потрясений, и, собственно, я до сих пор не знаю, что думать, как объяснить происходившее… Напишу по порядку, – может, потом придет какая-то ясность.

Только-только я успела, вернувшись утром с работы, отпереть свою дверь, – пребывая в мечтах о том, как сейчас напьюсь запаренного еще вчера крепкого, похожего на дорогой портвейн настоя шиповника и упаду под одеяло, – как позади послышался неистовый лай моторов. Я оглянулась и похолодела, увидев целых три мотоцикла с колясками, что неслись, как бешеные собаки, подпрыгивая и распуская сверкающие водяные веера, прямо к моему дому по нашей сплошь усеянной весенними лужами дороге. У меня, конечно, уже были ужасные моменты в жизни, большинство из которых описано в дневнике, но этот, определенно, занял по степени ужаса одно из первых мест… «Про нас узнали, едут всех брать, впереди пытки и страшная смерть», – а что другое могло пронестись в голове?

Все мотоциклы лихо, как вставшие на дыбы кони, остановились перед моей косой калиткой, пробороздив глубокими полукругами мокрую землю. Меня парализовало не только физически, но и умственно – и это не фигура речи. Может быть, страх отступает перед неизбежностью, не знаю. Я просто стояла, не двигаясь, и почти безучастно наблюдала неотвратимо надвигавшуюся катастрофу в лице четверых немецких солдат в серых шинелях и надвинутых касках. Очень они были какие-то мирные, с закинутыми за спину автоматами… Один, длинноногий и худой, вдруг грациозно, как сайгак, перепрыгнул журчащую яму, что-то негромко пробормотал, другой ему улыбнулся, и все неторопливо направились ко мне, так и застывшей на верхней ступеньке. Прошли в калитку, вот они уже у крыльца – сейчас схватят за руки и сдернут вниз…

– Guten Tag, Fräulein, – тенором сказал тот, что был ближе, и неожиданно продолжил почти по-русски: – Мы хот’еть… Игнат’ий… Der Pastor… Русиш…

Речь ко мне еще не вернулась. Еле переводя дыхание, я показала рукой за угол дома, услышала: «Danke!» – и враги дружно, держась стеснительной стайкой, потопали в указанном направлении.

Игната они, вероятно, сразу же встретили во дворе с его стороны дома, потому что оттуда раздались приветственные выкрики на немецком, а потом вся компания втянулась в дом. Я опомнилась и влетела на свою половину, скинула обувь, бесшумно пересекла комнату и осторожно приникла ухом к дощатой двери, соединяющей мою часть дома с местом обитания постояльца. Увы, они расположились не в ближней горнице, а за перегородкой, в кухне, там уже тек бойкий разговор – и мороз прошел у меня по коже, когда я вдруг поняла, что все говорят по-русски. Наши?! Переодетые партизаны?!