Шестая река - Наталья Веселова

Да. С носилок на скрипучую койку у окна как раз переложили заросшего щетиной молодого мужчину с мертвенно бледным не то от хлороформа, не то от потери крови лицом. Это лицо я еще прошлой ночью запомнила на всю жизнь, сколько б мне ни было отпущено, – запрокинутое, искаженное, залитое смертным потом, оно уже снилось мне сегодня в редкие минуты забвенья. Мужчину звали Костя, был он родом из волостного центра Лехно – наш раненый партизан. Спасенный сегодня с помощью серьезно рисковавших ради него жизнью нескольких храбрых псковских подпольщиц, одной из которых нежданно-негаданно оказалась я. Только никто не поинтересовался, хочу ли я отдать свою единственную и бесценную жизнь за Костину героическую: это подразумевалось само собой.

8/III-1942 г.

Международный женский день. Год назад он пришелся на субботу, и у всех членов нашей трудовой семьи рабочий день укоротили на час – кроме меня, конечно, ведь я нагло пользовалась «вечными выходными». К вечеру, помнится, я испекла пирог с капустой и яйцом, купила несколько бутылок «плодово-выгодного» вина, достала свежего хлеба, банку «Чатки», сбегала, волоча в каждой руке по ноющей девочке, на Кузнечный за какими-то соленьями и куском копченого сала, накрыла стол… Мужья подарили нам с Зиной духи «Камелия» – специально обеим одинаковые, чтоб никому не было обидно, а наши маленькие дочки, вдруг осознав, что и они – женщины, рассмешили всех требованиями поздравить их тоже… Мы, помнится, выпили и даже спели хором песню из кинокартины «Цирк»…

Прошел год, и я встречаю женский день одна, потирая руки от холода в деревенской горнице: необходимость экономии дров с каждым днем все очевиднее.

Это я не нарочно. В том смысле, что, только достав дневник и проверив дату предыдущей записи, я поняла, что не открывала его ровно пять месяцев – с того дня, когда нежданно-негаданно сделалась подпольщицей. Честно говоря, мне в тот день стало так страшно, что в ожидании грядущих ужасов я не только засунула свою амбарную книгу за доски обшивки в уборной, но и приколотила их двумя огромными гвоздями, дав себе слово не прикасаться к ним до того момента, когда вынуть дневник окажется совершенно безопасно. Если этот момент когда-нибудь настанет, разумеется…

Он не настал, и в обозримом будущем не предвидится. Даже наоборот: совсем недавно в Пскове переделали монумент памяти жертв революции, приделав к нему огромную свастику и выбив надпись, которой пророчат сохраниться на века: «В память освобождения города Пскова от большевизма». Вот я и выдернула гвозди здоровенными клещами и опять пишу, потому что за минувшие пять месяцев произошло много событий – не только предсказуемо ужасных, но и неожиданно странных – лично для меня. Необходимо серьезно обдумать все происходящее, а делать это мне, как учителю и начинающему писателю, сподручней на бумаге.

Очень скоро после спасения партизана Кости до меня дошла непреложная истина: история с ним далеко не случайна, как мне сгоряча показалось! Отец Лев не просто имеет постоянную связь с партизанами и помогает им, как может, но он организовал в доме своей дочери Руфы – где живут, между прочим, два его маленьких внука! – настоящую явочную квартиру, куда регулярно наведываются связные псковских подпольщиков для встречи и согласования действий с руководством партизанского отряда, которое тоже присылает из леса к Руфе своих людей. Ей доверяют безоговорочно, а она поручилась за меня… Наши дома исключительно удобны для этих целей – просто как специально созданы: оба выходят торцом к частым кустам ольхи, за которыми начинаются густые, едва проходимые перелески, перетекающие непосредственно в дремучий бор, еще летом названный Капелькой сказочным. Застать заговорщиков врасплох весьма трудно: из окон отлично просматривается узкая дорога и колхозный луг, через который она изгибчиво бежит в нашу деревню, поэтому, в случае тревоги, партизанам ничего не стоит уйти незамеченными, а сейчас, на сияющем мартовском снегу, любой, кто приближается к нам, виден как на ладони.

Ну, и достаточно скоро все на том же мотоцикле в очередной раз неосторожно приблизился Пауль-Огуст Виттенборг…

К тому времени у меня состоялся подробный разговор о нем с Руфой, которая, конечно же, не преминула доложить об этом странном знакомстве своим товарищам по борьбе, и я уж знала, что мой «немецкий друг» – сволочь особая, опасная гораздо больше любого армейского офицера, потому что служит в гестапо, которое как раз и занято на захваченных территориях поимкой, допросами и казнями именно тех, кто сопротивляется новому режиму.

– Пусть только сунется к тебе еще раз! Мы его захватим и переправим в отряд! – безапелляционно объявила Руфа и горячо добавила: – Ты уже раз помогла нам, поможешь и теперь!

Меня бросило в холод:

– Ты вообще понимаешь, что говоришь?! Пусть он даже заезжает ко мне по дороге куда-то, когда едет по служебным делам, – все равно раз плюнуть выяснить, куда он свернул и где пропал! У нас тут четыре обитаемых дома – сожгут все вместе с жителями! Ах, нет, – жителей потащат в то же гестапо и будут пытать! Ты многое знаешь – вот и выложишь все имена и явки… Да и никто не поверит, что дочь священника – подпольщица, а он сам – нет. Отца твоего тоже быстро возьмут, а за ним тако-ой хвост потянется…

– Не выложу… – прошептала, сверкая глазами, Руфа, но присмирела и спорить не стала.

Мне показалось, что тема «моего» верного гестаповца на этом исчерпана, но выяснилось, что только на время…

В тот мокрый и мрачный день поздней осени мы с Руфой как раз передавали у нее дома двум партизанам мешочек лекарств, которые выкрала из больницы Вера Ивановна, а я с риском для жизни пронесла через пост. Впрочем, не такой уж и большой риск это был, наверное: солдаты меня уже узнавали, считали почему-то медсестрой из немецкого госпиталя и, случалось, просто с улыбкой и шуточками поднимали передо мной шлагбаум, зная, что аусвайс мой всегда в порядке, – а уж речь об обыске сумочки и вовсе никогда не шла. К определенному риску привыкаешь до поры до времени…

Это как с примусом. В ленинградской квартире мы долго готовили еду на замечательной дровяной печке – я ловко и привычно управлялась с ней, не мечтая ни о чем другом, – и тут Зинин муж из самых добрых побуждений приволок домой новенький блестящий примус, уверяя, что стряпать на дровах в Ленинграде в середине двадцатого века просто смешно… Я долго примеривалась со всех сторон к своему