Шестая река - Наталья Веселова

Потом я догадалась соорудить длинную турунду, пропитать ее крепким содовым раствором, а поверх наложить содовую же примочку, наказав Руфе менять то и другое каждые два часа, – это на меня снизошло чудесное озарение, не иначе… Больной наш откинулся на подушки в изнеможении и стал даже задремывать – ничего удивительного: с такой раной он, наверное, неделю не сомкнул глаз. Мы выпрямились и отдышались.

– Но его все равно надо лечить, – сказала я. – Это временное облегчение… Нужна квалифицированная помощь: послойное наложение швов, еще что-то… А как это обеспечить теперь?.. Сами мы вряд ли справимся с такой раной.

– Вера Ивановна справится! – вдруг бойко заявила Руфа, но тут же осеклась и прикрыла рот ладонью, испуганно уставившись на меня.

Ее отец тоже на секунду смутился – но тотчас пронзительно глянул мне в лицо. Его глаза сразу напомнили мне два стальных буравчика: захотелось поправить волосы, одернуть платье, почему-то даже платок на голову накинуть… Такой невысокий щуплый человечек с редкой козлиной бороденкой, как у Некрасова, в круглых очочках – а на миг показался едва ли не великаном… Я было съежилась под его взыскующим взглядом, но нашла в себе силы не отвести глаз и, как смогла твердо, пообещала:

– Мне все понятно. Я не проболтаюсь. Я могу чем-то помочь вам?

– Можете, – жестко сказал он. – Для начала вот его спасти. Этот Костя – наш, лехновский. С легкими у него какой-то непорядок был, оттого и в армию не взяли. Но в стороне, как видишь, не остался, пошел партизанить… И вот… Могла бы, конечно, и Руфа в Псков сбегать, но на мальцов его не оставишь, а меня в Лехно немцы, чего доброго, хватятся, да и пошлют сюда кого-нибудь из своих прихвостней… А вы – удобный человек: работаете в больнице, у Веры Ивановны на хорошем счету. Все думают, что она рада немцам и чуть ли не сама немка, а ей это и на руку… Она тоже помогает… нашим. Лекарствами, лечением… Завтра – уже сегодня! – на работе подойдите к ней, скажите, что вас отец Лев прислал, объясните все и дальше делайте, что она скажет. Медлить нельзя: рану Костину вы сами видели… Справитесь? Можно на вас положиться?

Я кивнула, оценив очевидную простоту задачи. Руфа обняла меня, прижалась щекой… Чуть заметно светало – давно уж горланили петухи. На работу мне предстояло идти, не поспав ни минуты, но легкое возбуждение от происходящего начисто прогоняло сонливость.

– Ну, беги… – Руфа отодвинула засов. – Как раз успеешь переодеться и молочка глотнуть…

Она распахнула дверь – и тотчас же обе мы услышали в ледяном утреннем тумане далекий стрекочущий звук.

– Мотоцикл… – одними губами вымолвила моя подруга.

Минуту мы слушали, не дыша: нет, это не на большой дороге. Звук явственно приближался к нашей деревне.

– Один… – выдохнула, наконец, она. – Не облава… Может, заблудились, гады…

В этот момент я поняла, что значит «не чувствовать под собой ног», – и оказалось, что такое может происходить вовсе не в переносном смысле: появилось жуткое ощущение, что я не стою ни на какой тверди. Но Руфа жестко тряхнула меня:

– Быстро опомнись! Выйди им навстречу! Нельзя допустить, чтобы они ворвались к нам в дом, – отвлеки их как-нибудь, сделай, что хочешь! Вынеси молока попить, улыбнись! Если вдруг пойдут к нам, скажи – найн, найн, там тифус! Этого они испугаются! Да быстрей ты! Беги задами, пока они не подъехали!!!

Я молча кивнула, смутно испугавшись, что человеческая речь ко мне больше не вернется, потом каким-то чудом встрепенулась и бросилась сквозь сухие елки на соседний – свой – двор, и неровной рысцой подбежала к чужой половине дома – с дверью в сторону кустов, за которыми начинаются перелески… Я с той стороны никогда не входила – но про ключ под крыльцом прекрасно знала, ловко выхватила его – и он с первого раза со скрежетом провернулся. Пробегая сквозь дом, – какое счастье, что между половиной родителей и старшего сына была прорублена дверь, запереть которую мы с Зиной просто не додумались! – я уже слышала, как мотор взревел и затих поблизости, но где – у дома Руфы или у моего?!

И вот тут я постигла, как скверен человек по природе своей. Во мне мгновенно вскипела отчетливая мысль: «Не выходи на улицу! Если они к тебе не постучат, – не открывай, пусть идут к Руфе! Тогда, если их там накроют, ты не будешь иметь к этому никакого отношения, тебя могут вообще не тронуть, а спросят – скажешь, ничего не видела и не слышала! У тебя есть Капелька, сбереги себя для нее!!!». Весьма разумная мысль, что уж спорить… Но сразу вспыхнула и другая: «Возврата после этого не будет…». Возврата – куда? Об этом я не подумала, потому что в глубине души знала ответ…

И я распахнула дверь резким, чуть ли не гневным движением.

Прямо перед моим крыльцом в тающих сумерках стоял Пауль-Огуст-Виттенборг в темном кожаном плаще. Перед собой он держал большой и явно тяжелый дощатый ящик. При виде меня фашист неловко перехватил его в левую руку, чуть при этом не уронив, а правой четким движением козырнул:

– Guten Morgen, Frau Maria.

Мой голос все-таки прорезался:

– Guten Morgen, Herr… Herr… – вспоминать его звание оказалось делом совершенно бессмысленным, и я ляпнула по его примеру: – Пауль…

В сумерках коротко сверкнула острая улыбка. Не пытаясь пройти в дом, фашист нагнулся и ловко поставил к моим ногам, на ступеньку, свой ящик. Прозвучала длинная немецкая фраза, из которой я поняла только что-то про небольшой подарок «ein kleines Geschenk annehmen» и «ein bisschen Fleischkonserven» – мясные консервы, – после чего Пауль вытянулся передо мной, щелкнув каблуками. Его открытое лицо «хорошего парня» сдержанно сияло.

– Danke… Danke schön… Danke… – залепетала я, идиотски кланяясь и прижимая руки к груди, потом вспомнила Руфу, быстро решила, что про тиф все-таки не надо, зато вспомнила про молоко и выставила ладони вперед: – Milch! Ich habe Milch!

Как будет по-немецки «подождите» я не сумела вспомнить, но выставила ладони вперед задерживающим жестом и, оставив дверь открытой, метнулась в холодные сени, где с вечера стояла Руфина полная кринка, и с такой же скоростью – обратно:

– Trinken Sie bitte Milch! – эту фразу, помнится, зазубривала Зина, уча роль в каком-то диалоге на курсах, а у меня, в отличие от нее, она навечно застряла в голове – и вот,