Шестая река - Наталья Веселова

доверил ей страшную во всех смыслах тайну, невольно отдав себя на милость красивой любовницы. Четко уловив это почти незаметное отличие, он вдруг усомнился в том, что может на эту самую милость до конца рассчитывать, – и все-таки испугался, каким-то последним вялым испугом.

– Ева… – не снимая ботинок, он подошел и прислонился к косяку кухонной двери. – Эта женщина жива. Стоит на той же остановке. Я сам видел ее четыре часа назад. Она меня узнала. Мне конец. Но ты не волнуйся: про тебя я ничего не скажу

Вниз по Флегетону

Арс лежал в постели, укрытый одеялом до подбородка, как в детстве под горчичниками, когда болел бронхитом. Мама, помнится, ни на минуту не отходила от своего больного ребенка, но, как теперь он догадался, не только из особого сочувствия, а, чтобы предотвратить его недальновидную ребячью хитрость: стоило матери отлучиться на минутку, как Арсик отдирал горчичники хотя бы от груди, а если удавалось изловчиться, – то и из-под спины вытаскивал и продолжал лежать с мученическим видом. Когда время подходило снимать их, он страдальчески спрашивал: «Ну, скоро?!» – мама сдавалась, «прощала» ему минутку, и мальчишка резким движением выбрасывал на пол полотенце, шуршащее бумагой и издающее острый запах горчичного порошка. Но однажды мама поймала его за жульничеством и с тех пор, облепив своего хитрого больного со всех сторон и укутав, уже больше не отходила, а оставалась отвлекать его посторонним разговором или просто читать сказку.

Теперь над ним сидела Ева – точно в такой же позе, как когда-то мама, и сорокадевятилетний Арс ощущал себя на сорок лет младше – беспомощным больным школьником, которому мудрая женщина заговаривает зубы. Все эти доводы он и сам себе мог успешно привести и, наверное, приводил бы кому-нибудь другому, попавшему в такой же переплет. Он терпел молча, закрыв глаза, напоенный горячим чаем с остатками лимона, чуть ли не насильно накормленный булкой с сыром, – и так же, как в детстве, сухо горела голова, и пекло грудь.

– Послушай, есть ситуации, про которые можно и нужно говорить: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, – грудным, всегда чуть глуховатым голосом в десятый раз повторяла любовница. – Даже если предположить, что эта тварь была жива, когда ты сбросил ее в воду, то, в любом случае, невозможно выжить в реке при таких условиях. Ты представляешь, какая сейчас температура воды? Да еще ночью! Обернутая такой плотной пленкой, она камнем пошла бы на дно, там тоже течение, и уж оттуда ей бы не выплыть. Ведь под полиэтилен все равно сразу попала вода, а грести руками и ногами она не могла. Предположим, он соскользнул – но ведь это не за миг произошло, он длинный, разматывался долго… Как эта дрянь дышала под водой, интересно? Говорю тебе, если и была жива, то быстро захлебнулась. Так что успокойся, ты просто ошибся…

– Ты сама-то понимаешь, что говоришь? – медленно произнес Арс. – Ведь это означает, что я утопил живого человека. То есть, убил.

В глубине его души тоже оказалось некое тайное «придонное течение», и оно несло смутное удивление этой женщиной: та вполне согласна выйти замуж за убийцу, убедить его в том, что совершенный им поступок – нормален, все покрыть и оправдать… И странное сочувствие к погибшей – или выжившей – проститутке заставляло его внутренне содрогаться, когда Ева презрительно называла убитую «тварь» и «дрянь», словно после того, как ту сначала переехали, а потом живую или мертвую скинули в реку, она обязана была нести и вину за моральные страдания своего убийцы. Потому он и назвал ее человеком – умышленно, чтобы напомнить Еве, что она ведь не о скотине говорит!

Ева досадливо мотнула головой, сверкнули в косом луче гладкие волосы:

– Ой, хватит. Если бы ты знал, что она жива, разумеется, не топил бы. Ты ее почти привез в больницу, тебе и в голову не пришло, что другой на твоем месте просто добил бы ее как свидетеля. Но избавился от трупа, когда увидел, что померла. Проще пареной репы. Не ломать же приличному человеку жизнь из-за какой-то шалавы. Или двоим людям – обо мне ты подумал? А может, и троим… – она многозначительно зыркнула в его сторону. – Любой бы так поступил – любой, я тебе говорю!

– Нет, не любой. Это точно, – прошептал Арс.

– Ну, кто? Кто сделел бы иначе? – уничижительно скривилась сожительница. – Не придумывай, а?

– Хорошо, а кого я сегодня на остановке видел, по-твоему? – устало спросил он. – Только не надо опять про галлюцинацию. Я в своем уме еще.

– Уверен? – усмехнулась Ева (и Арс услышал в себе самом четкое «Нет…»). – Пусть не галлюцинация, но искажение восприятия. Там действительно стояла какая-то женщина с длинными волосами, автобус ждала, или просто на «точку» оперативно поставили другую «плечевую». Но ты-то подспудно ожидал и боялся увидеть – сам знаешь, кого! И увидел, конечно. По-другому и быть не могло. Твое подсознание быстро подсунуло тебе нужный образ – да и сколько ты на нее смотрел? Три секунды? И всерьез утверждаешь, что за это время можно кого-то узнать? Да если б я там стояла собственной персоной, ты и меня бы за такое время не узнал, нужно же остановиться, приглядеться… Ухмыльнулась она, говоришь, узнала тебя? Глупости: просто увидела, что машина притормозила, и глянула, кто там: может, знакомый, подвезет ее сейчас. А если новая проститутка, то посмотрела, не клиент ли, – вот и все… Что ты себе нагородил? Уверяю тебя, любой бы…

– Я знаю, кто так не сделал бы, – вдруг быстро прервал ее Арс, приподымаясь. – Дай мне… амбарную книгу…

Ева рассеянно оглянулась в поисках и пробормотала:

– А что, и правда… Может, почитаешь – отвлечешься… Задумаешься о нашей будущей книге…

«Уже «наша» книга становится… Ну-ну…» – подумал Арс, протягивая руку.

– Знаешь, что? Раз у нас обоих получились такие длинные выходные, то давай завтра-послезавтра поедем туда вдвоем, – неожиданно предложила Ева. – Чтобы ты убедился, что там никого нет, или стоит совершенно другая девица. Кроме того, я ту прекрасно запомнила и уж точно скажу, она это или не она. И на моей машине поедем, чтоб твоя там лишний раз не маячила, если что… В конце концов, в этом деле надо ставить жирную точку и начинать жить по-человечески.

Ева нехотя поднялась и принялась одеваться: у нее тоже был в этом городе собственный одинокий дом.

6/Х-1941 г.

Я даже не помню, как мы в тот день добрались до