Шестая река - Наталья Веселова

до конца не верили в то, что сейчас их жизнь оборвется, непонятно почему и за что, – ведь какой-нибудь час назад они жили обычными заботами, шли по делам, строили планы – и вдруг ни с того, ни с сего… Нет, невозможно, это глупость какая-то… Просто ошибка… Один из них, крупный мужчина средних лет почти передо мной, чуть слева, отчаянно елозил затылком по столбу, желая, очевидно, растрепать узел и освободиться от повязки, – ему это удалось, она сползла на подбородок, и поверх глянули на толпу совершенно безумные глаза. Он обвел народ мутным взглядом и вдруг визгливо закричал на всю площадь:

– Гнида!!! Трус!!! Выходи!!! Где ты, сволочь?!! Почему я из-за тебя подыхать должен?!! У меня детей четверо!!! Ты их кормить будешь?!! Ты?!! Люди!!! Земляки!!! Да выкиньте вы сюда эту подлюку!! Чего вы смотрите, люди?!.. Да что ж это!.. Как же!!! Да почему ж я… – визг перешел в рыдание, к несчастному уже спешил наискось через улицу, занося на ходу приклад, долговязый солдат, но приговоренный вдруг замолчал сам, бессильно повиснув на врезавшейся в круглый живот веревке.

Но его крик запустил цепную реакцию: совсем юному пареньку лет шестнадцати со светлыми, почти белыми от солнца волосами, привязанному через одного человека, тоже удалось как-то стряхнуть свою повязку – и на всю площадь раздался почти детский крик:

– Мама-а!!! Мамочка-а!!! Спаси-ите!!! – мальчик забился на своем столбе, в отчаянье почти разрывая впившиеся в него веревки.

А дальше было, как с Тарасом Бульбой и Остапом, только хуже: где-то далеко позади меня раздался не мужской – женский истошный вопль:

– Володенька!!! Мальчик!!! Сынок!!!

– Господи, да это же Вовка Дмитриев из Завеличья… Учительши сын… – послышался ужасный шепот рядом со мной.

Сквозь толпу яростно продиралась вперед обезумевшая, еще молодая женщина с растрепанной темно-русой косой:

– Люди!!! Пустите!!! Там мой ребенок!!! Ребенка нельзя!!! Пустите!!! Володенька!!! Я сейчас!!!

– Мамочка, спаси меня!!! Мама-а!!! – звенел над нашими головами захлебывающийся мальчишечий крик.

– За покушение на жизнь немецкого офицера… – прозвучал в это время громкий, с грубым акцентом голос с места казни.

– Не пускайте ее, держите! – взмолился в толпе кто-то милосердный. – Ей нельзя это видеть!!!

– … подлежат расстрелу десять заложников, – и на том же дыхании, по-немецки: – Цилен!

– Мама, мама, мама!!! – беспрерывно повторял, извиваясь на пределе сил, мальчик Володя, а люди крепко держали его мать, почти валили ее на землю – но она вырвалась:

– А-а-а-а!!! Не-ет!!! Сынок!!! Пустите!!! – и, легко оттолкнув двух огромных немцев, женщина выскочила на открытое место.

– Фойр!

Дробно застучали автоматы – не может быть, это, конечно, же, холостые патроны! – я закрыла лицо руками и зажмурилась… Через несколько секунд на площадь упала ватная тишина, словно перестали дышать десятки людей вокруг, а потом мне почудилось, что я – в чистом поле, и шумит, звенит травою ветер, – но вдруг этот звон стал нарастать, заполнил собой весь мир, и ничего, кроме него, не осталось.

Оказалось, что я лежу на булыжной мостовой, надо мной нависают в белой пелене два страшных смутно знакомых глаза, голова моя мотается из стороны в сторону, но не чувствует никаких прикосновений… Это Руфа изо всех сил хлестала ладонями по моим щекам – молча, потому что на время лишилась голоса. Потом она, наверно, сумела поднять меня: помню сквозь общую оглушенность, как уже вела прочь, обхватив поперек спины, и пыталась не дать обернуться туда, где в уродливой неподвижности висели на столбах залитые кровью мужские тела, и под одним из них уже не рыдала, а хохотала в пыли, разорвав одежду, седая косматая старуха.

Я остановилась, глянула на Руфу осмысленно и высвободилась.

– Врешь ты все, – твердо сказала я. – Нет никакого Бога.

***

Сердце у Арса колотилось так, что начало подташнивать, – он отложил амбарную книгу, отстраненно глядя, как дрожит рука, сжимающая ее. Все-таки, вначале было Слово, подумалось ему. Потому что как иначе объяснить, что, видя на экране своего огромного, в полстены, телевизора простых людей, убитых и искалеченных не восемьдесят лет назад, а на днях, он не испытывал такого ужаса и муки. То есть, чувствовал жалость к ним и сострадание к их обезумевшим от горя матерям, отчаянно рыдавшим в камеру или перед ней же – окаменевшим; возмущался бесчеловечностью убийц… И надо всем довлел подлый, прекрасно осознаваемый страх за себя самого: как бы в скором времени и родной Питер не накрыло, если продолжится в том же духе…

Но, прочитав эти страницы из дневника неведомой юной бабушки, Арс похолодел, невольно пропустив все через сердце: одно дело видеть пиршество смерти, происходящее за тысячу километров, на экране в виде плоских изображений, которые, в крайнем случае, можно немедленно погасить, а другое – стоять в двух метрах от невинно убиваемых и не иметь возможности ни помочь им, ни убежать… И еще эта несчастная мать… Бедная бабушка, как она с ума не сошла… И ведь написано хорошо, грамотно – ну, да, учитель русского, рассказы писала, и один из них даже одобрила строгая редакция какого-то советского журнала… Вот, значит, в кого у него самого эта тяга к словесности…

«Ах, бабуля, бабуля, ты не представляешь, какую я книгу теперь напишу про тебя… Только как после всего… ты могла с этим красавцем Паулем… Впрочем, там дальше наверняка об этом написано. Может, он действительно был добрым и как-нибудь спас тебя – а люди-то из зависти и не такого наговорят…» – раздумывал Арс, и в эти минуты совершенно отступила за кулисы яркой жизненной сцены его собственная еще не прожитая драма. Смутное воспоминание сверлило затылок… Что-то вроде «Расстрел в Плескау» – так ведь немцы называли Псков. Арс взмыл с кровати и подскочил к компьютеру.

Ну, конечно! Когда-то очень давно на какое-то Девятое мая он брал интервью у старичка, ребенком пережившего псковскую оккупацию, тот рассказал, что фашисты однажды, в самом начале, расстреляли каких-то заложников на площади, и Арс отыскал в интернете фотографии, сделанные немецким корреспондентом… Да, они по-прежнему висели в сети, эти изображения, – собственно, их и нашлось-то всего два: на одном несчастные были еще живы и ждали смерти, привязанные к столбам, а на другом уже мертвы – кто сполз на землю, кто повис на веревках… Жуткие фотографии. На второй оказались три жертвы крупным планом, а вот на первой мерзавец сфотографировал часть публики и только двух заложников – позвольте, да у этого большого мужчины в сапогах и расстегнутом