Шестая река - Наталья Веселова

Аня сказала это так серьезно и веско, что мне сразу стало ясно, что она не шутит. Сердце нехорошо сжалось, дрогнуло подозрением:

– А… – решилась, наконец, я и севшим голосом прошипела: – Твоя бывшая напарница… Ну, которая… уволилась… Может, у нее именно… выявили недостачу… и… и…

– Валька-то? – презрительно махнула рукой Аня. – В публичный дом она вчера ушла. Добровольно. Там, – она ткнула себе за плечо большим пальцем, указуя на окно, – для немцев организовали. Вот у нас с тобой жалованье полтыщи в месяц, а у них – в неделю да на всем готовом. Ну, и соблазнилась. А силком туда никого не гонят, и без того желающих пруд пруди.

Я застыла столбом, отказываясь верить, в голове почему-то стучала дурацкая мысль: «Они же комсомолки, наверное!». Аня ловко разбирала белье, я глянула – и подступила тошнота: до той минуты все мое интеллигентское представление о чужом грязном белье ограничивалось кучками использованных простынь в купе скорого поезда, стремительно летящего в Крым, а теперь… Все, вперемешку запихнутое в эту наволочку, было залито засохшей кровью, свежей рвотой и поносом. Я закрыла лицо руками и отшатнулась, Аня проследила за мной философским взглядом:

– Ничего, обомнешься… Меня тоже поначалу блевать тянуло с непривычки. А теперь хоть бы что. Да и не особо часто, чтоб уж прямо так-то вот… Привыкнешь, поди…

Когда я выбралась на улицу, прошло уже больше двух часов, но Руфа под оговоренным столбом еще не появилась, зато вместо классической музыки шла какая-то передача на русском языке.

– …еженедельные беседы с Домной Евстигнеевной… – сквозь треск услышала я. – Если кто-то пропустил первые программы, то мы с удовольствием поясняем: наша героиня – старая мудрая женщина-крестьянка, которая согласилась раз в неделю приходить к нам, чтобы поделиться своим почти вековым жизненным опытом, поговорить о том, что важно сейчас для каждого русского человека… Как отнестись к тому, что происходит сейчас на Псковской земле, Домна Евстигнеевна? Что вы думаете по этому поводу, расскажите нашим радиослушателям! – В эфире пошуршало еще немножко, и вольно потек грудной женский голос, знакомо фольклорный: – А что тут ска-ажешь? Потерял народ наш ра-азум, когда жидовских вшей себе за ворот запусти-ил. Вот они его и объе-ели… Ну, да война вы-ыучит: жидовскую храбрость мы зна-аем! Немец жиду в печенку въелся, вот он русский народ и гонит на убой за свои жидовские интере-есы…

Я замерла от неожиданности: все, что угодно, ожидала я услышать из репродуктора, от арии Зигфрида до речи Гитлера, но не протяжный голос простой крестьянки… «Это актриса! Ее наняли и сунули под нос текст, – быстро сказала я себе. – Русский человек никогда не смог бы так запросто…».

– Маша, Маша! – раздался неподалеку звонкий голос.

По улице плелась в моем направлении наша полудохлая лошадь, а в телеге возвышалась жизнерадостная фигура моей соседки: платок сполз с ее головы, ржаного цвета пряди горели на солнце, будто над ее головой уже сиял святой нимб…

Ну, вот, я все-таки дописала до этого момента – и придется продолжать. Но что странно: дочь сельского попа на соломе в расхлябанной колымаге, запряженной списанной из колхоза клячей, непонятно, почему, напоминала античную богиню, озаренную светом Олимпа, летящую в золоченой колеснице. Такой я запомнила последнюю минуту перед тем, как все вокруг словно обрушилась. Оказывается, до тех мгновений жить было еще сносно и вовсе не так страшно, как казалось, потому что в глубине души робко цвела надежда на то, что жизнь как-нибудь выправится…

Я не успела даже махнуть ей рукой, как откуда ни возьмись буквально в двух шагах от нас с лязгом встал открытый грузовик, из которого мгновенно посыпались вооруженные солдаты. Один из них грубо схватил меня за локоть и зверски толкнул в спину, другой на моих глазах сбросил Руфу с телеги на землю и жестоко пнул в бок, заставляя подняться… Вокруг слышалось: «Schneller! Schneller!» – солдаты хватали всех подряд оказавшихся на улице людей, больно тыкали дулами карабинов в спину, сгоняя в обезумевшую толпу. Нас погнали в одном направлении, куда-то к центру города, заставляя почти бежать, потому что за любое промедление тотчас с размаху били прикладом по спине, по рукам, прикрывавшим голову… По дороге присоединяли к нашему перепуганному, блеющему стаду других зазевавшихся на улице пешеходов или даже вырывали людей из каких-то дверей, ни о чем не спрашивая, ничего не объясняя. Но мы с Руфой поймали взгляды друг друга, инстинктивно сблизились в одуревшей от страха толпе, схватились за руки… «Что это, Руфа?!» – плохо чувствуя ноги от ужаса, прошептала я. «Не знаю… К Торговой площади, вроде, гонят…» – выдавила она, и я увидела, что лицо моей златокудрой подружки серо, как сухая земля. «Облава, бабы… – сипло просвистело рядом. – Хреновы наши дела…».

Но лучше б это была облава.

Мы действительно скоро оказались на рыночной площади – я помнила ее с июня, когда с Зиной и девочками мы ездили гулять в Псков и покупали здесь детям какие-то лакомства, а потом завернули в Псковторг… Теперь от здания бывшего Гостиного двора остались только разбитые осколками снарядов стены, а вдоль фасада прямо в тротуар были врыты одиннадцать дурно отесанных столбов – что-то заставило меня пунктуально подсчитать их. Один, дальний, оказался пустым, а на остальных молча извивались прикрученные стоя люди – десять мужчин разного возраста с повязками на глазах. Широкое пространство между рядом столбов и противоположным домом густо оцепили солдаты с автоматами, в выбитых окнах дома напротив торчали три пулемета, а за оцеплением тихо гудела разношерстная толпа, в которую нам и пришлось влиться. С обеих сторон пригоняли и пригоняли новые группы перепуганных людей, вталкивали их на площадь; нас с Руфой, намертво сцепившихся, пропихивало все ближе и ближе к оцеплению, и вот мы оказались в первом ряду… Тревожный гуд голосов распадался на отдельные фразы: «Заложников расстреляют…»… «Убили немца…»… «Где?..»… «Вчера на Гоголевской…»… «Если он сейчас не объявится…»… «Ну, только если ему жизнь надоела…»… «Нашли в канализации…»… «Схватили на улице первых попавшихся…»… «Десять наших за одного ихнего…»…

– Я поняла… Нас согнали смотреть на казнь… Чтоб неповадно было… – прошептала Руфа; ее губы по цвету почти не отличались от пепельного лица.

Помню свою недоверчивую мысль: «Не может быть… Просто пугают… Попугают и отпустят… Это же мирные граждане… Ни в чем не виноваты…». Похоже, и сами заложники