Шестая река - Наталья Веселова

вызывало у меня только раздражение и досаду, особенно после того, как на правах замужней я была допущена ко «взрослым» женским разговорам на кухне и узнала, как то же самое происходит у других; впрочем, я и раньше смутно чувствовала, что подвергаюсь отвратительному унижению, что «это» может и должно быть по-другому – по-хорошему… Но обсудить нашу брачную жизнь Валера с отчетливым презрением отказался: при первой же моей конфузливой попытке осторожно коснуться словами сокровенных отношений, он, обычно рассудительный, вдруг некрасиво вспылил: «Думай, что говоришь! Ты же мать! И еще – учительница! Как ты молодёжь воспитываешь, имея такие гадости в голове?! Совсем у тебя, что ли, стыда нет?!». И я прикусила язык, сразу бесповоротно поняв, что разговор на эту тему у нас не получится никогда. И это еще полбеды: одновременно я точно так же ясно сказала себе, что в свой срок обязательно появится тот, с которым можно будет говорить и «об этом» – и обо всем остальном; с которым мне не придется стискивать зубы от легкой брезгливости, с которым я буду… Буду – что? Во всяком случае, ждать его, тоскуя и скучая, представлять в разлуке его лицо, глаза и улыбку…

И только я об этом подумала, как перед мысленным взором неожиданно и страшно встало лицо моего «спасителя» Пауля в сером с серебром мундире – да, красивое, мужественное и открытое лицо офицера, не погнушавшегося таскать, как простой солдат, для жалкой посторонней женщины в побежденной стране тяжеленные ведра воды из деревенского колодца. Валерик принес бы одно. Ну, два. И только после моих просьб и жалоб… Вот потому-то я о нем и не жалела, не вспоминала сейчас, не тревожилась за его жизнь, возможно, уже прервавшуюся в захваченном фашистами Ленинграде… Я отчаянно замотала головой, и образ Павла-Августа – его имя ведь так примерно переводится? – благополучно растаял в смятенном сознании…

Я не люблю мужа, никогда не любила, и сердце мое свободно для любви. А Бог, возможно, есть. И люди, таившие веру в Него в те годы, когда за нее наказывали, – достойны уважения и подражания. К этим трем выводам я как раз почти успела окончательно прийти сегодня, когда постучалась Руфа, взявшая надо мной что-то вроде добровольного «шефства», обусловленного немецким ли салом, хозяйскими ли курами, собственной ли доброй душой, – но искреннего и трогательного… На этот раз она сообщила, что завтра собирается в Псков по поручению своего отца – добыть в Троицком соборе свечей, ладану и еще чего-то, чего я не понимаю, и он выговорил ей для этого лошадь с телегой и достал через своих немецких покровителей постоянный аусвайс; ну, а раз мне все равно приспел срок добираться в больницу на осмотр, то я могу составить ей компанию: и мне хорошо, и ей не страшно.

Ну, что ж, я очень рада. Довольно воспоминаний – пора начинать жить. Завтра в Псков отправляемся с Руфой вместе.

14/IХ-1941 г.

Прошло много дней, почти месяц, – и вот только теперь я снова беру в руки мой дневник. Но даже теперь не представляю, как рассказать о том, что случилось семнадцатого августа, в день нашей такой мирной поездки в Псков. Добравшись тем вечером до дома, я поклялась себе, что брошу эту писанину навсегда, – потому что все равно нет на свете тех слов, которыми можно описать увиденное и пережитое. И остаться прежней теперь не получится. Кажется, что мне уже не двадцать шесть, а сорок – или шестьдесят – или восемьдесят… Да и вообще – можно ли жить после такого дальше?

Но теперь, когда выяснилось, что я так же встаю каждый день, и занимаюсь неотложными делами, и не давлюсь едой, а жадно и с аппетитом ем, даже сна не лишилась, как могла бы, а проваливаюсь, словно в болотный туман, лишь коснувшись головой подушки, – я понимаю, что писать обязана. Чтобы сохранить мои свидетельские показания для кого-нибудь, кто, возможно, уцелеет в этой бойне и доживет до суда, который неминуемо постигнет злодеев.

Нет, это, наверное, излишний пафос. Какой суд? Кого и над кем? Когда? Через сто лет? Но эта жалкая амбарная книжица к тому времени рассыплется в прах. Да и если предположить, что в следующем веке кто-то все же откроет ее, то это будет совсем другой человек – потомок победителей или воспитанных ими рабов, который, прочитав мои записи, вполне возможно, примет не мою сторону! Впрочем, мне никогда не узнать – зато есть твердое убеждение в необходимости зафиксировать на бумаге все, что происходит вокруг, и что чувствую я, советская, русская женщина и мать.

Но довольно оттягивать неизбежное. Опишу, как было.

Рано утром мы с Руфой благополучно миновали пропускной пункт с серой будкой, полосатым шлагбаумом и двумя усталыми солдатами, считавшими минуты до окончания смены, и въехали в Псков на бывшей колхозной, а теперь неизвестно чьей телеге, которую волокла дряхлая беззубая кляча. Напрасно Руфа умело понукала ее, звонко шлепая вожжами по костлявой спине, похожей на ребристое песчаное дно реки, – загнанная скотина так и не ускорила свой шаркающий шаг. Руфа высадила меня у больницы, намереваясь дальше ехать по своим делам, и мы условились ждать друг друга через два часа под столбом, на котором надрывалось классической музыкой вполне живое радио. Я прислушалась и узнала Сороковую симфонию Моцарта, слабо пробивающуюся сквозь хрип и треск, и на сердце снизошло умиротворение: перекресток двух довольно сонных пыльных улиц, бледное, уже не убийственно жаркое, как две недели назад, а просто теплое солнце, легкий влажный ветерок с невидимой, но близкой Великой… На миг почудилось, что все будет хорошо: скоро наладится, потом устоится… Но мимо проехал открытый грузовик с двумя рядами военных в чужой, все еще непривычной форме, и я, очнувшись, потрусила в сторону больницы, где немедленно натолкнулась глазами на большое, очень покоробившее меня объявление: «Вход для русских со двора».

Зайдя в помещение через неказистую заднюю дверь, я обнаружила узкий темный коридор без единой табуретки, вдоль которого, опираясь на стены, ожидало очереди стоя человек пятнадцать. Все понуро молчали, каждый тяготился собственной болью и заботой – мне предстояло промаяться среди них целый час… К моей радости, Вера Ивановна никуда не делась, работала заведующей русского хирургического отделения под началом главного врача-немца и одновременно вела приемы, была все так же красива, свежа и бодра, а, увидев меня, обрадовалась:

– Я как раз сегодня с утра вас вспоминаю! – сказала она после того, как осторожно ощупала мой живот. – Думаю, ведь пора