Шестая река - Наталья Веселова

это так ловко, как нечто само собой разумеющееся, что я вдруг вспыхнула от стыда за свое мгновенное осознание того, что победитель-фашист, чья серая форма делает его похожим на двуногую крысу, обходится со мной гораздо вежливей, чем это делал мой муж, которому ни разу и в голову не пришло открыть передо мной хоть какую-нибудь дверь… Остро вспомнился момент, когда мы однажды входили в театр имени Кирова: Валерик невозмутимо первым прошел внутрь, дверь закрылась за ним и ударила меня по лицу – но он этого даже не заметил и, когда я пожаловалась, не извинился, а сердито буркнул: «Смотреть надо, куда идешь!».

Скорей всего, если бы мне удалось без осложнений выбраться из машины, мое знакомство с немцами на этом и закончилось бы: я твердо помнила, как по-немецки «спасибо», а у них, уж наверняка, было и без меня полно своих дел. Но, непривычная к выходам из роскошных низких автомобилей, я, выкарабкиваясь, сделала какое-то резкое движение – и меня буквально скрутило от жгучей боли в животе. Непроизвольно я громко взвыла и чуть не упала под ноги озадаченному офицеру – к счастью, он не растерялся и вовремя подхватил меня, рявкнул что-то водителю; тот выскочил из-за руля и успел подпереть собой мою неустойчивую персону с другого бока. Втроем мы медленно двинулись к крыльцу, и я даже не представляю себе, что мог подумать обо всей этой картине любой честный советский колхозник, если бы ему довелось лицезреть сию печальную сцену.

– Was ist mit Ihnen los? Sind Sie krank? – спросил офицер, когда ему пришлось отпустить меня на время, чтобы я смогла выудить из сумочки огромный ключ от соразмерного ему висячего замка.

Я была почти уверена в том, что он спрашивает, не больна ли я, уловив смутно знакомую фразу из какого-то Зининого учебника, и ответила шепотом по-русски, ткнув пальцем в свой мучительно дергающий живот:

– Операция… Больница… Как ее… Кранкенхаус, вот!

– Eine Operation? Sie sind aus dem Krankenhaus! Oh, mein Gott… – тут уж мне и перевод не требовался.

В пустых сенях была еще одна дверь, которую я удачно отперла другим ключом, – и все мы оказались в кромешной тьме, потому что перед отъездом Зина с Руфой, конечно, закрыли ставнями все окна, – но моя рука автоматически нащупала коробок на комоде справа от двери, я чиркнула спичкой и привычно зажгла керосиновую лампу. Со стен глянули смутно осуждающие лица из рамок, сверкнуло серебро на сером кителе моего провожатого – я выкрутила фитиль до предела, и стало почти светло.

– Wo ist Ihre Familie? – вопрос о семье был прямо как из школьного учебника.

– В Ленинграде, – ответила я. – Муж и дочь…

Неожиданно на последнем слове мой голос дрогнул, потому что, произнося его, я вдруг в один миг испытала всеобъемлющий ужас от быстрой мысли, что потеряла своего ребенка навсегда, и это почти точно… Невыносимая мысль пришла ко мне с такой непреложной ясностью, что я непроизвольно закрыла лицо руками, вероятно, желая в эту минуту хоть каплю сочувствия своей беде, – все равно от кого, пусть хоть от фашиста, пусть хоть от варвара, но живого человека – и простонала:

– Mein Kind… In Leningrad… Was passiert jetzt mit ihr?! Mein lieber kind… (Мой несчастный ребенок в Ленинграде – что с ним теперь будет?)

Он ничего не ответил, но мягко усадил меня на лавку и повернулся к мявшемуся у входа водителю с краткой повелительной речью, из которой до меня дошло только «wasser» – вода, и я сразу же поняла, что этот мужчина как специально создан, чтобы предугадывать мои желания. Правда, я тотчас вспомнила, что деревянная кадка в сенях была перед нашим бегством намеренно опустошена и перевернута вверх дном, – что, вероятно, и сообщил через минуту снова возникший в дверном проеме солдат. Из его слов я не поняла ни одного, но это уже не имело значения: я представила, как после их отъезда буду самостоятельно таскать от колодца ведра с водой – и сегодня, и изо дня в день… Но офицер, выпрямившись, разразился в сторону нерадивого подчиненного небольшой гневной речью, в которой злосчастная «wasser» упоминалась несколько раз, – и тот сорвался с места, загремели в сенях жестяные ведра. С полминуты постояв надо мной в раздумьях, офицер тоже направился к выходу, засучивая рукава. Я в изнеможении опустила голову на стол, обхватив затылок руками.

Через час кадушка была полна до краев, а передо мной на столе лежало несколько консервных банок и коробок с немецкими надписями, целая буханка черного хлеба и – в аккуратной тряпочке – отливающий розовым, как намытое тело дебелой девицы, кусок местного сала, добытого, верно, в Пскове… Я размазывала слезы по лицу и все повторяла два слова, будто боялась, что благодетели не поймут мой немецкий и так и не постигнут всей меры моей благодарности:

– Danke… Danke schön… Schön… Danke…

Офицер медленно нагнулся ко мне – и я увидела сквозь слезы, какое у него красное и мокрое лицо – еще бы, перетаскав столько ведер наравне с нижним чином, он еле дышал от напряжения и перегрева. Я впервые увидела, как он улыбается: чуть-чуть растянулись губы, и стали теплее глаза. Я тоже улыбнулась и кивнула, смаргивая слезы. Он выпрямился – и вдруг по-настоящему, звонко щелкнул каблуками, что в декорациях крестьянской избы уже явно смахивало на гротеск:

– Hauptsturmführer Пауль-Огуст Виттенборг. Immer bereit, Ihnen zu dienen, – отчеканил он, вытянувшись в струнку. – Auf Wiedersehen.

– Мария Иконникова, учитель… Это… Der Lehrer… Auf Wieder… До свиданья, – кое-как собрав по сусекам скудные остатки языковых знаний, выдавила я, опираясь на стол.

– Auf Wiedersehen, фрау… Мария, – не рискнув попытаться повторить мою фамилию, фашист постоял еще несколько секунд – мне показалось, или нет, что он посмотрел на меня с неким новым, более глубоким, человеческим, что ли, интересом? – и быстро вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Так что моя первая встреча с немецко-фашистскими захватчиками, как называло их еще пару недель назад советское Информбюро, оказалась совсем не смертельной.

Правда, рассчитывать на то, что следующая не станет последней, я, увы, не могу…

7/VIII-1941 г.

Сало, такой щедрый фашистский подарок, уже, наверно, съели сыновья Руфы. Мне и кусочка от него отрезáть себе не стоило – предупреждала же Вера Ивановна, что после моей операции надолго необходима строгая диета без грамма жира! – но я так наголодалась в больнице… В общем, получила еще одну почти