Шестая река - Наталья Веселова

в голове стреляло. Сверху обрушилось солнце, как мне показалось, с единственной целью: добить – потому что в те минуты я очень ясно осознала, что если меня не подберет в телегу какой-нибудь добрый человек, то самой мне до дома не добраться. Никакими усилиями. А это значит, что я – ленинградка, учительница, жена и мать, интеллигентный человек – умру на захолустной сельской дороге, как собака. Вот именно той самой – собачьей – смертью – и истлею в канаве… Если есть у человека душа, то моя обречена будет вечно скитаться по берегам пятой, самой скорбной из рек Аида – мрачного бездонного Коцита, среди душ других таких же, как я, не получивших даже простого человеческого погребения… Помню, что я прекрасно это понимала, – и была точно так же равнодушна к своей участи, как и около месяца назад, умирая в трясучей телеге, и чуть позже – не имея сил бросить последний взгляд на собственного ребенка в приемном покое еще советской больницы… Мне хотелось только одного – чтобы это как-нибудь кончилось. Скорей… Еще чуть-чуть… И накроет спасительная темнота… Прохладная… Вот сейчас…

Прямо передо мной раздался громкий сухой шорох и металлический звук, я инстинктивно глянула на дорогу – и все-таки вздрогнула: у обочины остановился, сверкая темными покатыми боками, щегольский автомобиль – и в нем сидели немцы! Более того, один из них уже вылез с заднего сиденья и быстро направлялся в мою сторону – высокая, стремительная фигура! Сейчас он достанет пистолет и попросту пристрелит меня… Я опустила голову, зажмурилась – и в ту же секунду моих ноздрей достигла приятная, словно ледяная струя парфюмерного аромата… «Ну, конечно… Этот негодяй еще и душится», – проскользнула у меня отвлеченная мысль.

Одна сильная рука настойчиво подхватила меня под локоть, а другая – осторожно, но крепко взяла за талию, как для вальса, меня повлекло вверх и вбок, над ухом зазвучала резкая чужая речь, но я с изумлением услышала в ней сочувственные интонации, а потом проскочило и знакомое со школы слово: «фройляйн» – барышня. Да и моя Зина уже в институте по собственной инициативе долго и довольно безуспешно пыталась изучать немецкий и, случалось, зубрила дома какие-то тексты и диалоги, иногда прося меня несколько раз их прослушать, – и тогда все подробно переводила, чтоб я «не сидела истуканом». Я твердо помнила, что есть еще и «фрау», то есть, замужняя женщина, которая, как мне смутно казалось, будучи, очень вероятно, матерью, должна во всех народах пользоваться бóльшим уважением у мужчин, чем просто девушка. В те секунды, когда меня все-таки схватили и куда-то волокли, я ни о чем таком, конечно, не думала, но, наверное, глубоко в мозгу это прочно сидело, потому что, услышав очередное «фройляйн», я вдруг шепотом поправила немца: «Фрау…» – и испугалась своей непомерной дерзости: я противоречила человеку, который в любой момент мог меня безнаказанно прикончить!

– Entschuldigen Sie mich bitte, – фашист вытянулся на миг, как сумел, не уронив меня, и, хотя мне, может, это и послышалось, негромко щелкнул каблуками.

Самое удивительное, что эту фразу я почти поняла: он извинился и еще «пожалуйста» добавил! Было мгновение, когда, отвлекшись от страданий, я глянула на врага с искренним интересом. Рядом со мной у открытой задней дверцы машины стоял молодой светловолосый мужчина, бронзовый от загара, с яркими серо-голубыми глазами, честным открытым лицом, гладко выбритый, ладно упакованный в темно-серую форму, в которой меня смутно удивили две серебряные молнии в черных петлицах; вдобавок, у воротничка, как брошка у старорежимной бабушки, болтался крупный серебряный крест.

– Ich bitte Sie, ins Auto zu steigen, – услышала я и, каким-то чудом соединив в уме «битте» и «авто», догадалась, что меня приглашают – именно приглашают, а не насильно вталкивают – в автомобиль.

Куда бы они ни намеревались меня везти, сопротивляться было бы бессмысленно – я кое-как забралась внутрь – и сразу, откинувшись на мягком кожаном сиденье, почувствовала значительное облегчение. Фашист не заставил меня двигаться, чтобы залезть самому, – он обогнул автомобиль и сел другой стороны. Между нами на сиденье оказалась высокая фуражка, с которой скалился крупный серебряный череп, а с водительского места обернулся явно не командир, а кто-то вроде нашего сержанта, совсем молодой парень, и в его взгляде тоже не было никакой злобы – он просто смотрел с добродушным любопытством, даже едва заметно улыбаясь. Старший если и улыбнулся мне, то только глазами – на его спокойном лице ничто не дрогнуло, но, помолчав минутку, он самым обыденным тоном, будто только и делал, что развозил по домам подобранных на обочине русских девушек, спросил:

– Wo wohnt ihr?

Этот вопрос я выучила еще в шестом классе, только вот тогда нас научили отвечать, что мы живем в городе Ленинграде, причем, следовало обязательно добавлять: «Wissen Sie, es ist ein Freilichtmuseum!» – знаете ли, это музей под открытым небом! – а вот как по-немецки «деревня», я не знала ни тогда, ни теперь, поэтому сконфуженно пробормотала:

– Дубовое… – и, озарившись внезапным воспоминанием, добавила: – Geradeaus, dann links. (Прямо, дескать, а потом налево)

Машина тотчас тронулась и мягко покатила по дороге – даже толчки на ухабах казались приятными – мы молча качались, как в большой надежной лодке на редких волнах, и то расстояние, которое деревенская телега натужно преодолевала почти час, если лошадь шла шагом, мы пролетели за каких-нибудь десять минут: заметив двойную березу у «нашего» поворота, я громко произнесла: «Links!», хотя мне уже казалось, что полкилометра до своего дома я сумею проползти и сама, – вот только как было сообщить об этом немцам, имея столь ограниченный словарный запас? Но машина послушно повернула, и уже через несколько секунд вдали показались крытые серой дранкой крыши, одна из которых принадлежала родительскому дому моего мужа. Надо сказать, что наше Дубовое – и без того небольшая, всего в одиннадцать дворов, деревня, стоящая на значительном отшибе от волостного центра Лехно с сельсоветом, колхозом, школой и медпунктом. В июне и начале июля, когда пришли страшные вести о войне, половина домов так или иначе опустела, поэтому, если кто и видел вражеский транспорт на узкой земляной дороге с глубокой, как яма, засохшей лужей, то, скорей всего, спрятался от греха подальше, а то и вовсе огородами устремился в лес.

– Mein Haus (мой дом), – сообщила я, и мы тотчас затормозили.

Офицер немедленно выскочил со своей стороны, шустро обогнул автомобиль и распахнул мою дверцу. Он проделал все