Шестая река - Наталья Веселова

лице сына, но сразу же, быстро глянув куда-то вбок, втянула голову в плечи – и тут же резко вздернула подбородок. «Сколько раз тебе повторять! – незнакомым визгливым голосом крикнула мама. – Что нельзя беспокоить папу, когда он спит, гадкий мальчишка! Почему ты не слушаешься, бессовестный?! В следующий раз будешь еще больше наказан!». Мальчик навеки запомнил, как именно в этот момент в его душу словно шприцем впрыснули чувство острого горя, причину которого он еще не способен был осознать, как странные слова рванулись из сердца, но в последний момент были все-таки остановлены: «Ты мне больше не мама», – вот, что он хотел сказать, но не посмел…

С того дня, сообразив, что защитить своего сына жена никогда не решится, отчим больше не сдерживался – бил мальчишку наотмашь по голове не то что за малейшую провинность, а просто, когда тот подворачивался под руку, лупил, не обращая внимания на округлившиеся голубые глаза мамы, которая по-прежнему упорно не вмешивалась в «мужское воспитание». Где-то в глубине души взрослый Арс понимал чувства своего усатого мучителя: сам-то он и мысли не допускал, что рядом с ним может появиться какой-нибудь ребенок его женщины, оставшийся в наследство от ее прежних отношений. Не хватало еще! Чужой приплод и есть чужой. Бить его он, разумеется, не стал бы, будучи человеком цивилизованным, но мягко выдавил бы куда подальше, например, к обожающей бабуле во Владивосток. А отчим вместо отсутствовавшей бабушки решил использовать спортивную школу-пятидневку, договорившись со своим приятелем-директором о том, что с первого сентября сбудет туда на ближайшие десять лет приблудного жениного мальчишку – и мать не сказала ни слова против, наоборот, горячо убеждала сына: «Тебе там будет весело с другими мальчиками! Ты станешь известным спортсменом, и мы будем тобой гордиться!».

Но Арс со временем простил маму за вероломное предательство: ведь она тоже оказалась жертвой своего прóклятого века и им воспитанного окружения, в котором самое несчастное замужество считалось более предпочтительным, чем участь незамужней, то есть отбракованной, всегда открыто презираемой…

Тем более, что заплатила она за все сполна.

Да… Не хотелось вспоминать, а пришлось. Арс выбрался, наконец, из постели, превратившейся в кучу кое-как сваленного белья, и поплелся на кухню сварить себе крепкий кофе. В редкие минуты тяжелых размышлений он всегда жалел, что давно уже собрался с последними силами (похоже, на это и ушедшими) и бросил курить.

Может, и отделалась бы Капитолина малой кровью, если б не затеяла в угоду мужу эту позднюю тяжелую беременность, – но, наверно, очень уж хотелось ей поскорей управить свою недожизнь, превратить в такую, чтоб выглядела не хуже, чем у людей, чтоб было, чем укоротить языки злопыхателей: «Какой же я «неликвидный товар», когда меня солидный человек с ребенком взял, мы общего родили, и теперь семья как семья». Ее муж действительно постоянно выказывал бурную радость по поводу грядущего рождения «во-от такого сына, наследника», и дошкольник Арсик иногда думал, что папа, увидев нового мальчика в семье, обрадуется еще больше и как-то смягчится. Ведь вокруг грудных малышей все время вьются довольные родители, и странно было представить, что одной рукой папа гладил бы головку новорожденного, а другой – лупил старшего по такой же, лишь чуть покрупней, белобрысой голове. Маминому усатому военруку было тогда примерно столько же, сколько стукнуло Арсу сейчас, так же, как он, тот отгулял положенное и всерьез задумался о стабильности – ведь мало увидеть родившегося сына, нужно успеть его вырастить. Только вот жену свою отчим воспринимал не чем иным, кроме как ходячим инкубатором, и если беспокоился о ее здоровье и самочувствии, то лишь с целью предотвратить возможный вред еще заключенному в камеру ее тела младенцу. Потом он, наверное, так же заботился бы и о том, чтобы в живой «молочной кухне» хватило молока его выкормить, – но этой заботы ему судьба не доверила…

В двадцатых числах августа, уже после страшного случая на реке с так и не вынырнувшей Севкиной головой, мама с папой неожиданно среди ночи вызвали такси и уехали в город (идя к машине и поддерживая обеими руками стремившийся книзу каменный живот, мама запрокинула голову, закусив губу, и в темноте ярким длинным пятном светилась ее шея). С огромной спортивной сумкой, в американских джинсах и синей кепке, папа, не оборачиваясь, взгромоздился рядом с водителем – и, если б Арсик знал, что видит своего истязателя последний раз в жизни, то, наверное, пустился бы в пляс. Но он не знал, поэтому испуганного, обескураженного, забывшего даже зареветь, его на время взяла к себе добрая пышная хозяйка дачи, с чьим сыном, тоже записанным с осени в школу, они успели за лето крепко и чисто подружиться.

Первое сентября драматически приблизилось, но за мальчиком никто не приезжал – и доброта хозяйки заметно увяла: ей нужно было через день везти сына в Ленинград на медкомиссию, да и вообще перебираться в город, а дачники словно забыли про своего ребенка. Мама приехала тридцатого числа – и в первый момент Арсик не узнал худую и прозрачную, едва заметно шатавшуюся женщину безо всякого живота, зато с черными, словно очки, кругами вокруг погасших глаз. Только когда она обняла его, Арсик точно убедился, что это и правда мама, – по тому неистребимому запаху, который зовет каждого теплокровного детеныша к родившей его самке за пропитанием и лаской. Хозяйка усадила Капитолину пить чай на веранде, а мальчики устроили прощальную игру с железным паровозиком на скамейке под окном – и, подслушав обрывки тихого разговора двух женщин, дошколенок с холодом в желудке понял, что у мамы неделю назад родилась мертвая девочка («Представляешь – вся темно-фиолетовая, и головка откинута!» – всхлипывала мама)… У мужа хозяйки имелся новенький песочного цвета «москвичонок», на котором он в тот же вечер отвез обеих женщин и их сыновей в Ленинград.

Дома пыльная светлая комната предстала перед ними почти пустой: в ней не оказалось ни грозного «папы», ни новенького цветного телевизора (старый черно-белый остался, и у Арсика, успевшего серьезно соскучиться по мультфильмам, отлегло от сердца), ни высокой хрустальной вазы, ни красивого голубого паласа, чтобы купить который, мама бегала весной отмечаться в очередь, ни даже приземистой, под Новый год по знакомству приобретенной советской мебельной стенки… Заметив удивление сына, мама тихонько стиснула ему руку: «Ничего… Ничего… Это все равно его деньгами было оплачено… Жаль только, что сберкнижку тоже на него выписали… Вот и снял до копейки… Пускай… Наплевать… Я хорошо теперь буду получать… Купим… Еще лучше… Не пропадем…».

Через