Шестая река - Наталья Веселова

слева, через двух одноклассниц от учительницы, – средненькая девочка с двумя жалкими бантиками внизу за ушами, потому что волосы заплетены в одну из трех разрешенных тогда в школе девичьих причесок – «корзиночку». Еще можно было носить косы или «баранки» – все остальное порицалось как «распущенность»…

Он и теперь не знал, как она выглядела еще раньше, но мог живо вообразить резвую четырехлетнюю девочку из сомнительного сословия «советских интеллигентов» – в меру шаловливую, наряженную любящей мамой в красивое платьице, играющую в цветущем саду среди яблонь с двоюродной сестричкой, что старше лишь на несколько месяцев… Сестричкой, которой остается жить недели три, – но все смеются, собирают сморчки и ландыши. А потом с мамой девчушки случается что-то непонятное, пугающее, – и вот она уже лежит серая и отупевшая от боли на носилках, ее утаскивают по коридору чужие люди – а сестричкина мама никуда не делась, и Капочка ей отчаянно завидует сквозь рыдания. Но от того, что обрушится сверху через час, никакая мама не сможет защитить…

Наверняка, бабушка терзалась и дальше в полном неведенье: жива ли ее дочка, и если да, то как складывается ее жизнь… А теперь внук, читая о чужих страданиях, душевно погружаясь в них, чувствует себя каким-то провидцем, способным прозревать будущее: например, он знает всю жизнь Капочки с момента прощания с матерью до смерти – то есть, ему открыт отрезок времени в семьдесят один год; для него это – прошлое. В тот же самый отрезок мучительно и напрасно пыталась мысленно проникнуть бабушка: но для нее он относился к будущему, которое почти никогда не выдает своих тайн… Арс впервые задумался по-настоящему: хорошая или плохая судьба досталась его матери? Самое страшное ее миновало: войну мама почти не помнила – только какие-то пустые отрывки («В июле сорок второго мы с соседскими ребятишками во дворе играли так: «Раз-два-три! Фигура дистрофика на месте замри!»»). Образ матери сохранила тоже более чем смутно («Платье с узором из гроздьев сирени, и пахло невероятно вкусно»). Да, тетка, конечно, славно племянницу подкосила – да ведь и ту нетрудно понять: у самой страшная рана так и не зажила – спасибо, что из дома не выгнала, чужим людям не отдала, да и умерла, когда еще не заказано было выправиться… Капа не растерялась, родила себе сына, любила его – да и он ее особенно не огорчал. Нормальная жизнь, у миллионов бывает хуже…

Ну, если только тот год не считать. Просто вычеркнуть. И из ее жизни, и из его.

Тот год, когда мама была замужем. Когда сын не узнавал ее – свою мамулю, которая совсем недавно перед сном приходила погладить ему спинку и спеть песенку. С которой они весело шли под знаменами на первомайской демонстрации, держась за руки и стуча пестрым «раскидайчиком», купленным у доброй старушки… Да, да, сейчас уже редко кто помнит: полвека назад дети рвались на демонстрации Седьмого ноября и Первого мая лишь потому, что на тротуарах улиц, по которым тек ало-пестрый поток счастливых трудящихся, стояли уцелевшие старорежимные бабули и продавали всякие интересные штучки, которые нельзя было купить в отделе игрушек: глиняные петушки-свистульки с узорами на боку, разноцветные мячики на резинках, жужжалки на палочках, наивные искусственные гвоздики… Мама радостно покупала сыну – и себе самой! – все эти милые игрушки и с честным усердием дула петушку в хвост, заставляя его сипло гудеть…

Все кончилось, когда однажды осенью в дом вернулся папа. Ну, теперь-то Арс, конечно, знал, что мама решила не заморачиваться, путано объясняя ребенку появление чужого человека в их комнате, и выдала расхожую простодушную версию: папа много лет провел в командировке, очень далеко, а вот теперь вернулся и будет жить с ними. Шестилетний мальчик, конечно, поверил матери и некоторое время думал, что у него теперь все, как у других: полный комплект родителей и, вдобавок, скоро родится маленький братик. Он даже хвастался этим в детском саду, куда как раз с той осени пошел «на короткий день», только никого такое банальное чудо не впечатлило: в ту пору мама и папа имелись почти у всех, да и братики особой редкостью не считались. Только очень уж нелюдимым и суровым поначалу оказался счастливо обретенный отец: раздраженно отмахивался от наивных попыток «сына» наладить с ним отношения посредством то демонстрации свежего рисунка, то просьбы показать новый диафильм… «Папа устал, не приставай к нему!» – суетливо бросалась в таких случаях мама к своему Барсику и мягко отводила за руку в уголок за шкафом, где стояла его кроватка, ящик с игрушками и маленький секретер с детскими книжками и красками для рисования. Мальчик очень скоро усвоил, что к папе вообще лучше не приближаться: тот либо демонстративно игнорировал его, либо глухо раздражался – и было видно, что он едва сдерживается, чтобы не обрушиться на прилипчивого «отпрыска» с бурным гневом, вечно сидящим где-то очень близко, словно наготове… И, конечно, он однажды не выдержал – когда мама ушла за покупками, а ребенок, соскучившись, тихонько включил их маленький черно-белый телевизор, не обратив внимание на то, что вечно усталый папа прикорнул на диване, прикрыв лицо газетой. Тут-то Арсик и пережил свой первый настоящий испуг, когда с уютного плюшевого дивана вдруг с треском взвилось огромное краснолицее чудовище, вращавшее белыми от ярости глазами, одним прыжком достигло обездвиженного ужасом мальчишки, размахнулось широкой растопыренной пятерней и отвесило ему оглушающую затрещину, от которой, казалось, сразу взорвался весь мир. Потом оно рявкнуло: «Да когда ты уже сдохнешь, гаденыш!», сгребло полубессознательного ребенка за шиворот и со всей силы швырнуло в «детский уголок» – так что Арсик с лету вписался лицом в свой пластмассовый грузовичок, стоявший на откинутой крышке секретера, игрушка поехала, и мальчик ломяще больно ударился носом об угол открытой дверцы. Когда он сполз на пол, глотая и размазывая юшку, даже не было сил плакать… Так и ждал маму из магазина – сидя на полу в истовой вере, что сейчас она пожалеет, прижмет к теплому плечу, поцелует в макушку, подует на распухший носик и приложит к нему монетку, а потом подойдет к папе и… ну, ладно, пусть не выгонит его из дому на первый раз, но просто скажет, чтобы он никогда… и если хоть раз еще…

Когда мама вернулась, папа что-то резко и грубо выговорил ей, несколько раз употребив странное слово «пащенок», и через минуту она, очень белая, с очень темными губами, появилась в детском уголке. Арсик заметил, что в первый момент мать вздрогнула, увидев кровь на