Шестая река - Наталья Веселова

Настал день, когда все пошло клочками, разлетелось на лоскуты. Воспоминания как пьяные. Всеобщее смятение, бабий вой на улице, грохочущие мимо забора телеги с детьми и сундуками, наши перепуганные девчушки, растерянные мы с Зиной на крыльце, почему-то в нарядных крепдешиновых платьях, не виданных в этих спартанских краях, – в полном недоумении и глупом ожидании какой-то сказочной «машины», которую наши мужья почему-то должны были вот-вот за нами «прислать» – и целых четыре невозвратимых дня, потерянные в этом ожидании, бестолковые, прошедшие в выкриках и несбыточных надеждах… Чуть позже – стремительно приближающаяся с запада канонада и подступающая изнутри, как рвота, всеобъемлющая паника – дурная, неуправляемая… Сестра председателя колхоза, коммуниста-двадцатипятитысячника, женившегося и осевшего в деревне, понимая, что для нее возможный приход немцев точно не кончится ничем хорошим, решилась бежать к дальней родне под Ленинград, добилась колхозной лошади с телегой для драгоценного скарба, самой себя и взрослой дочери – но вот последней очень нравились золотые, на браслетке, Зинины часики – еще мамины, подаренные на окончание школы (мои такие же, но от бабушки, год назад выскользнули у меня из рукава в сугроб, и я их так и не нашла, хоть и разгребла его голыми руками почти до дна). За эти часики нас брали на телегу – но без вещей, на что мы охотно согласились, потому что к тому времени уже невозможно было представить себе некую спасительную «машину», продирающуюся нам на выручку навстречу потоку беженцев… Выехать должны были двадцать восьмого июня на заре, но кто же знал, что именно ночь разделит мою жизнь на «до» и «после»…

Дальше писать будет сложно и страшно. Поэтому малодушно заканчиваю на сегодня.

1/VIII-1941 г.

Все равно ведь придется написать… Вчера целый день пролежала на высокой кровати покойной свекрови – на свой лад замечательной кровати: при любом движении лежащего, она начинает вся волноваться, будто под матрасом не панцирная сетка, а волны Черного моря. В июне спать на ней было очень покойно, даже блаженно – кровать как бы обнимала меня, сразу же начиная баюкать, – а теперь, с животом, безобразно порезанным вдоль, как у выпотрошенной курицы, только начинающим по-настоящему заживать, эти волны иногда причиняют нешуточную боль… Да, той самой ночью со мной случился приступ острой боли под ребрами справа – такой, что ни дышать, ни повернуться. Собственно, и вечером, во время быстрых сборов маленьких котомок с едой в дорогу, что-то покалывало в боку, да я пристыдила себя: вот неженка! Кругом такое творится, а ты… В общем, до утра я, полностью изнуренная, простояла на лавке на коленях, опираясь локтями о стол, а, когда пришла долгожданная – проклятая! – телега, у меня уже началась частая горькая рвота… «Да что ж это я за неудачница такая! – помнится, обидчиво подумала я. – Почему именно сейчас и со мной?!». В телегу Зина и сестра председателя с дочерью втроем почти несли меня, Руфа взволнованно выбежала из своего дома с известной целебной настойкой – на этот раз у меня хватило ума ее не принять, иначе не знаю, доехала бы я до Пскова или умерла в дороге… При малейшем толчке я вскрикивала, весь мир перед глазами словно заволокся прозрачной, иззелена-желчного цвета пеленой… В ушах шумело. Сквозь этот далекий шум я со странной отстраненностью слышала хныканье собственной дочки, испуганно теребившей свою вдруг утратившую надежность маму, озабоченные переговоры взрослых на тему возможной бомбежки Киевского шоссе, к которому мы держали путь… Боль шла накатами, все чаще и чаще, я еле сдерживалась, чтобы не стонать без перерыва: среди всех этих сотен и тысяч подкошенных внезапным горем людей, вырванных из родных домов, разлученных с близкими и бредущих в неизвестность, именно я в те часы оказалась самой несчастной, ухитрившейся в такое время стать дополнительной обузой для окружающих, – но и самой счастливой тоже: оказывается, нестерпимая физическая боль превосходно умеет заглушать душевную, словно отступающую на второй план. Притупилась даже тревога за ребенка. Теперь, мысленно оглядываясь на тот день, я удивляюсь: казалось бы, материнский инстинкт не перебивается ничем, но… Я сама тому опровержение.

На подступах к Пскову в телеге откуда-то взялся пожилой мужчина (вроде бы, кто-то из наших попутчиц узнал его в толпе беженцев), и выяснилось, что он – фельдшер с какого-то пункта; его большие шершавые руки жестко щупали мой огрызающийся горячей болью бок и напряженный живот; помню гудящий, как контрабас, голос, прорвавшийся сквозь монотонный гул в голове: «Она не доедет ни до какого Ленинграда… Дай Бог до Пскова живой довезти… Потому что камень перекрыл желчный проток… Каждую минуту может случиться разрыв… От любого толчка… Тогда она умрет в течение нескольких минут… Никак нельзя помочь – только срочная операция… Прямо сейчас…». Что-то пискляво возражала Зина, хором заревели девчушки, но Тома быстро умолкла, схватив материнский подзатыльник, а Капелька не унималась и все звала: «Мамочка, мамочка, не умирай…». Я видела ее, как сквозь туман, и, кажется, даже силилась улыбнуться. Но на самом деле, единственное, что я отчетливо помню, – так это собственное полное и законченное равнодушие, охватившее меня. Хотелось одного – чтобы эта боль прекратилась – любой ценой. Вообще любой. Без исключений… Больницу уже смутно припоминаю: расплывчатые белые пятна халатов и косынок; я вою в голос, утратив стыд, когда меня кладут на носилки; Зина бежит рядом, роняя мне на шею теплые слезы, и скороговоркой твердит: «Мы ждем тебя в Ленинграде, слышишь?! Мы ждем тебя в Ленинграде!».

Почти за пределами уплывающего сознания кто-то насильно удерживал рвущуюся Капельку, я знала, что должна повернуть голову и хотя бы увидеть ее, но сил не хватило, и мы так и не сумели проститься – даже взглядом.

***

Арс тихонько отложил тетрадь на тумбочку и поднялся. Он снова ощущал мелкую внутреннюю дрожь – но не такую, как вчера или как даже этим утром. Это было не физическое – душевное, почти умилительное. Мама. Он ровно ничего не знал о ее детстве до войны и блокады, не мог даже представить ее себе совсем маленькой: самая ранняя фотография с ней датирована была 1948-м годом: общий снимок класса, где девчонки в темных платьях и белых фартуках с «крыльями» стояли в три ряда – со строгой «классной» из разряда мымр в центре. Он достоверно знал со слов мамы, что она, одиннадцатилетняя Капочка Иконникова, стоит во втором ряду третья