Шестая река - Наталья Веселова

пока сами кормятся на улице, – а дальше что с ними делать? Впрочем, Руфа перережет их для меня и научит, как сохранить мясо на зиму… В подполе нет ничего съестного: то, что давал колхоз на трудодни, съедалось, разумеется, на месте, а на огороде в этом году царствуют плевелы – то есть, там что-то посажено, но я ничего в этом не понимаю, да еще и располосована вдоль, как сарделька: только-только начала вставать с кровати, не вскрикивая от боли, – какая уж там поливка-прополка… Может, хотя бы яблоки созреют на старых деревьях за домом? Но погибнут картошка с морковкой – что я буду есть зимой, если доживу до нее?! Напрасно меня оперировали: иногда кажется, что лучше б в пути умереть и не видеть всего этого, не думать о Капельке…

Страшен человек: там, в Ленинграде, мне казалось, что даже отдать дочку в детские ясли – немыслимо, ведь там ее заразят дифтеритом или скарлатиной, да и вообще – как это я не буду видеть своего ребенка целый день? Я же умру! Потому я целых четыре года и просидела домохозяйкой, будучи по диплому учителем русского и литературы… И вот я не только не вижу дочку, но и не знаю о ней ничего уже целый месяц, с тех пор, как меня увезли на той телеге в Псков – обезумевшую от боли, так легко согласившуюся на разлуку! Я не знаю, жива ли она сейчас, в эту минуту, – и не умерла от этого незнания. Более того, я не желаю себе смерти вдали от нее – хотя встреча кажется невозможной. Наоборот, я мучительно думаю, как мне выживать, пытаюсь сориентироваться и приспособиться к новой жизни… Капелька, Капочка моя… У меня такое чувство, что я предаю своего ребенка тем, что не рыдаю от тоски по нему ежеминутно, не ищу способов вырваться в Ленинград. Да и как вырваться, если мы теперь чуть лучше, чем пленные! Впрочем, лучше ли? Тем, говорят, хоть миску супа наливают каждый день, а мне? Я здесь одна, чужая для всех, кроме почему-то сочувствующей Руфы – крупной, рыжеватой и белолицей молодой женщины (здесь сказали бы – «бабы», но про нее я не думаю, что ей это подходит) из соседнего дома, с двумя мальчиками лет шести-семи. «Остальных Бог прибрал», – совершенно спокойно сказала она. Я не удивилась: здесь каждый, прежде всего, не человек – хороший или плохой, любимый или нет, – а рот. В который колхоз велел пихать вместо пищи трудодни… Она живет отдельно от отца, бывшего колхозного счетовода, матери не помнит – та не пережила очередных родов, а мужа ее два года, как насмерть зашибло бревном на лесопилке… Невеселая, страшная жизнь и без всякой войны, а уж теперь-то…

Да что я о посторонних! Они, по крайней мере, у себя дома, и близкие, какие остались, – рядом, а я… Может быть, немцы, когда кончится война, разрешат поехать в Ленинград к семье? Или хоть выдадут аусвайс, чтобы привезти Капочку сюда? Все идет к тому, что к зиме войне конец: раньше на востоке еще грохотало, теперь совсем стихло… Руфа Ездила в Псков с какой-то оказией – за слухами и на рынок, как сама сказала, – и долго слушала там «Вести с фронтов» из уличного радио, которое и теперь, как при прежней власти, работает с шести утра до полуночи: передавали, что советское правительство сбежало, но его поимка – вопрос нескольких недель, а бои идут в самой Москве, где добивают последние очаги сопротивления «жидобольшевиков»… Господи, неужели правда? Ведь еще месяц назад казалось, что наша страна настолько могучая, что только самоубийца сунется к нам, – и вот, бои на улицах столицы… Не укладывается в голове: «Германские мотоциклетные части триумфально проехали по Красной площади, которая по просьбам освобожденного русского народа скоро будет переименована в Площадь Адольфа Гитлера» – эту фразу Руфа запомнила дословно. Я никогда не была на Красной площади – и теперь уже никогда не побываю.

Ну, вот, перечитала первую запись в своем дневнике и расстроилась: полный сумбур – такой же, как и у меня в голове и душе, наверное. Сама не понимаю, где начало и где конец. Нет, так нельзя. Сейчас огонь горит, наверное, только у меня в окне – нехорошо, можно привлечь ненужное внимание. Сегодня заканчиваю, а завтра попробую написать все по порядку…

30/VII-1941 г.

Еще ночью я придумала, с чего начать. Ну, конечно же, с того, кто я такая, как, когда, с кем и почему оказалась здесь, и, главное, где это – «здесь».

Меня зовут Мария Андреевна Иконникова, мне двадцать шесть лет, я родилась в Петрограде, еще до Октября, там же – город стал уже Ленинградом – окончила десятилетку и педагогический институт имени Покровского, работала учителем русского языка и литературы в своей же школе, которая мне, выпускнице, и дала направление на учебу. Хотя всегда мечтала стать писателем… Потом я вышла замуж за Валеру и в начале 1937 года родила дочку Капочку, Капитолину. С сестрой Зиной (мы двойняшки, и она тоже учительница, но математики, и замужем за Юрой, который работает инженером на заводе) после смерти нашей мамы мы остались одни в двух довольно больших смежных (потому-то одну из них и не отобрали) комнатах в старой коммунальной квартире на 4-й Красноармейской улице. Папу мы не помним, он служил в артиллерии и погиб на империалистической войне, когда мы были еще совсем крошками, сохранилась только одна его бледная фотография в военной форме… У Зины тоже есть дочка, Томочка, она на четыре месяца старше моей Капельки. В наши комнаты мы обе привели мужей, потому что те не имели своей площади, – но нам всем вместе не тесно: мужья наши подружились, девочки с раннего возраста играли в общие игрушки… Зина через шесть недель после родов вернулась работать в школу, а я с удовольствием приглядывала за обеими девчонками и вела хозяйство, поэтому жили мы «одним котлом», очень дружно, – так и проще, и справедливей, и дешевле… Тайком, не поделившись тайной даже с Зиной, не говоря уж о муже, однозначно не одобрявшим такого бесперспективного, по его мнению, занятия, я написала рассказ о сестре милосердия, после длительных метаний сменившей Белую армию на Красную, – и рассказ неожиданно одобрил ленинградский «Костер», пообещав напечатать с некоторыми исправлениями ближайшей осенью. Я предвкушала сладкий триумф – свой задорно прикушенный кончик языка, пунцовые от обиды щеки Валерика, Зинин искренний восторг… Кроме того, с осени этого, 1941 года,