Шестая река - Наталья Веселова

осторожно вытащила из его брошенной в кресло сумки амбарную книгу, полистала, покачала головой: – Хм… Интересно, наверное… Говоришь, этот художник хотел, чтоб ты книгу написал? Вот и пиши. Отвлечешься и вообще про все позабудешь… Ну, правда, не разнюнивайся ты! У каждого бывают в жизни огорчения – в том числе и крупные. Ты не исключение, но поверь мне, через несколько месяцев это станет просто одним из давних неприятных эпизодов… С немцем твоя бабка сбежала, говоришь?

Арс пожал плечами:

– Вроде бы… Только знаешь, за ночь у меня это все вообще из головы вылетело. Какая уж книга теперь… Какая бабка…

– Именно теперь! – воскликнула Ева с преувеличенным воодушевлением. – Пока будешь читать – обдумаешь, как обыграть, чем дополнить… Кто проверять будет, все давно померли… Допишешь там что-нибудь – чтоб поинтереснее стало… Ну, может, пару сценок с погоней и стрельбой… и с постелью обязательно… Какой-нибудь садистский немецкий секс… Не мне тебя учить. А когда рукопись будет готова, мы ее прямиком Генке моему отнесем. И, знаешь, все очень неплохо может сложиться: ты не кто-нибудь, а журналист, профессия соответствует… Рассмотрят в первую очередь… Война сейчас – дело актуальное, можешь провести параллели с сегодняшним днем – прямо напрашиваются! Только ненавязчиво. И дело в шляпе! Генка точно ее толкнет в издательский портфель!

Арс призадумался – он совсем забыл о ее младшем дурном братце, дизайнере в историческом издательстве. Не общались никогда толком – а тут, глядишь, и пригодится… Арс хмыкнул. После такой услуги, она почувствует себя вправе потребовать законную благодарность: жениться официально и киндера слепить. Ну, а почему нет, в конце концов… Когда-то ведь надо решаться.

– Положи тут поближе, – попросил он. – Я попробую подремать еще, проснусь – просмотрю. Действительно, надо ведь отвлекаться как-то, наша-то жизнь не кончилась…

– А может, только начинается, – с нескрываемым намеком отозвалась Ева и лукаво улыбнулась, положив тетрадь на соседнюю подушку.

На брегах Ахерона

Дневник Марии Иконниковой

29/VII-1941 г.

Сегодня мне сделали ценный подарок – соседка с красивым и странным именем Руфа подарила начатую амбарную книгу, завалявшуюся у ее отца, бывшего колхозного счетовода. Странно – до той минуты я думала, что в моей жизни уже не может случиться ничего радостного. Нет, не так… Наверное, вот как надо написать: я никогда не думала, что простая, на четверть исписанная тетрадь (эти страницы, покрытые загадочной цифирью, уже вырваны и пошли на растопку) с занозистой сероватой бумагой в косую линейку, в переплете из заляпанного картона может вдруг вызвать такую сумасшедшую радость у женщины двадцати шести лет. Подумать только – еще позавчера утром я всерьез подумывала о том, чтобы пешком пройти восемь километров до Пскова не с целью показаться врачу в больнице, для чего мне и пропуск выписан (теперь он называется аусвайс), а чтобы добыть хоть какой-нибудь бумаги, например, в той же больнице выпросить пачку ненужных бланков у Веры Ивановны, врачихи, которая меня лечила после операции. Потому что ни в нашей деревне, ни в какой-либо из окрестных, невозможно ни листика чистого достать, случаются только газеты и журналы – теперь уже «старые», из прежнего, довоенного, еще советского времени. А потребность записывать все, что вижу и думаю, во мне за минувший месяц выросла так, что стала мучить всерьез, – кончики пальцев по-настоящему ломило от отсутствия в них привычно бегущего по листу карандаша. К счастью, на дне моей сумочки нашлись целых три едва начатых – химических, которые можно макать в воду или просто лизать, и получится, как чернилами написано. Я пыталась даже на газетах что-то царапать, но – не то: и писать неудобно, а уж разбирать – и подавно. Я ведь учитель, люблю ровные строчки, и теперь, похоже, язык у меня скоро сделается совсем фиолетовым, потому что хочется писать ненасытно… В новых страшных обстоятельствах дневник придется, конечно, прятать – и тайник я еще в начале июня ненароком нашла идеальный: здесь к дому пристроен теплый зимний туалет, обшитый тесаной доской, и одна из досок – я совершенно случайно это обнаружила – отходит от бревенчатой стены, оставляя промежуток, чтоб как раз втиснуть такую книжку. Там я ее буду хранить всегда, доставая только, чтобы сделать запись. И, кроме меня, никто никогда не возьмет его в руки, ведь, чтобы заметить тайник, о нем нужно знать, – ну, или споткнуться и упасть в туалете, схватившись за стенку, как я тогда, в самом начале лета, когда все еще было хорошо… Моя Капелька и сестра Зина с дочкой Томочкой играли в мяч вот на этой лужайке под окном, где сейчас бродят разбежавшиеся из курятника подросшие цыплята со своими на вид какими-то драными, будто кошки, матерями. Было, как в том стихотворении Елены Ширман, которое я прочла несколько лет назад в «Смене», – вот именно так: «А утром – настежь! – окна в сад! /И слушать в гомоне ветвей /Не выдуманных мной детей / Всамделишные голоса…». И казалось, что всегда теперь так будет, – по крайней мере, каждое лето… Тогда еще в памяти не погасло последнее прикосновение крепких спортивных рук Валерика, когда он обнял меня на ходу, подсаживая вслед за детьми в грузовик, который через пару минут увез нас сюда, за Псков, в опустевший дом моей недавно умершей старенькой свекрови. И разлука предполагалась недолгой: с двадцать пятого числа, сразу по окончании последних соревнований его питомцев (он – заместитель заведующего спортивным бассейном и заодно кружковод по плаванью для сдающих на БГТО), Валера должен был выйти в отпуск и сразу же приехать к нам, в просторный и еще вполне крепкий дом своего детства. Он очень волновался, как бы половина умерших родителей, теперь «бесхозная», не отошла в загребущие руки колхоза, не поселили бы в ней посторонних людей. Брат его, проживавший с женой (больная – или просто ленивая – почти не выходила на улицу, я с ней только раз поздоровалась, и все) с другой стороны дома, детей не имеет, поэтому ему бы вряд ли передали родительскую часть… Не старое время теперь – с его завещаниями и драками за наследства предков! Этот брат – старший, нелюдимый, двух слов с нами не сказавший за три недели, – успел с женой сбежать в Ленинград уже на третий день войны, потому что он известный в районе коммунист, и его бы, конечно, немцы не пощадили… От этой семьи мне и остались плешивые, просвечивающие розовой кожей сквозь грязно-белые перья куры, охраняемые злым, как сторожевая собака, одноглазым петухом, которые