Шестая река - Наталья Веселова

Но по пыльной улице лишь медленно ехали огромные крытые машины, устало и равнодушно, не победным маршем, а обычным штатским шагом шли не в ногу загорелые солдаты в выцветшей серой форме, прокатился длинный низкий автомобиль…

Мы впятером молча наблюдали падение родного для всех, кроме меня, города из окон второго этажа – слов не было, все остолбенели в обреченном ожидании. Когда бесконечная вереница чужих людей и диковинной техники все-таки иссякла перед глазами, мы выдохнули, осознав, что жизнь наша пока не прервалась, хотя немцы уже полчаса, как здесь. И тут старуха Пахомовна, из большого уважения негласно назначенная в палате общей «бабушкой», вдруг размашисто перекрестилась и громким, «народным» голосом, каким поют в деревнях частушки, изрекла: «Ну, вот, бабоньки. Слава Богу. Наведут они теперь у нас порядок, пооткрутят большевичкам яйца-то. Хоть напоследок, как раньше, поживу. Думала, уж не придется, да вот сподобил Господь».

3/VIII-1941 г.

В больнице я провела еще две недели. По мере того, как постепенно отступала навязчивая боль, в обратной пропорции росла гложущая тревога: что теперь будет? как дальше жить? куда податься, когда выпишут? чем добывать средства на пропитание? Немцев в нашем отделении мы не видели, хотя слышали в окно их лающую речь – с первого, административного этажа. Связные сведенья мы получали теперь, в основном, от нашей докторши, Веры Ивановны, про которую оставшиеся санитарки и сестры, которым некуда было идти из Пскова, шептались, что вполне могла она законно эвакуироваться, ее на даже какое-то место в эшелоне записали, – но твердо сказала главврачу: у меня, дескать, здесь тяжелые оперированные больные, я не могу бросить их на произвол судьбы – и осталась. Шепот этот был вовсе не восхищенный – скорее, подозрительный: пышная блондинка с голубыми глазами, сорокалетняя Вера Ивановна очень походила на немку, поговаривали, что и фамилия ее – Мельникова – была дальновидно переведена на русский, а на самом деле она – Мюллер и ждет-не дождется «своих»… Прохладным, словно нарочно поставленным «медицинским» тоном она каждый день на утренних обходах отвечала на сыпавшиеся со всех коек вопросы: «В городе все спокойно, ничего страшного не происходит. Да, жизнь меняется на новый лад. Сейчас горожан берут на учет, присваивают рабочий номер – и трудиться придется всем: идет война, действуют законы военного времени… Деревенские по-прежнему работают в колхозах, только теперь они будут называться по-другому: земские дворы. Потом, говорят, землю раздадут крестьянам, которым просто придется платить небольшой налог… Городом управляет русский человек, бургомистр Черепенькин. Уже даже газета появилась, там работают те же самые люди, которые раньше выпускали наш «Псковский колхозник»… Обещают, что скоро и радиоточку починят, можно будет слушать передачи… Много очень хороших изменений, выпишетесь – сами увидите».

Выписывала меня она же (врачей в больнице, которой теперь руководит какой-то немец, осталось совсем мало, они падают с ног, работая за весь эвакуировавшийся коллектив) – и обошлась со мной самым добрым, просто ангельским образом, вошла в мое бедственное положение, насколько это вообще было возможно в нашей крайней ситуации: «Видите, я даю вам справку, в которой подробно написано, что вам сделана серьезная операция и что вы нуждаетесь в осмотрах врача, восстановительном лечении и не можете выполнять тяжелые работы. Это важно, потому что вас поставят на учет как рабсилу и могут заставить работать на расчистке дорог или лесозаготовках, например. А это губительно для вас – и сейчас, и вообще. Въезд и вход в Псков теперь по пропускам, вокруг военные посты со шлагбаумами. По этой справке в управе вам дадут аусвайс на свободный вход и выход из города – для осмотра у врача, но только временный, на месяц. Оттуда идите сразу на биржу труда, покажите свою лояльность, встаньте на учет и получите номер, тогда у вас появятся хоть какие-то документы от новой власти, вы не будете вызывать ненужных подозрений… И мой вам личный совет: за этот месяц найдите себе приемлемую службу в Пскове! Тогда после выздоровления вы не окажетесь на непосильных работах ни в городе, ни в колхозе и получите постоянный пропуск. И хоть мизерный – но доход… Хотя бы с голоду не умрете». Красивая цветущая докторица не выглядели ни удрученной, ни испуганной: похоже, собственное будущее ее не пугало.

Зато мое… За порогом раскаленного июльским солнцем старинного трехэтажного здания больницы меня ожидала бездна – и мне следовало в нее нырнуть, как в четвертую реку подземного царства – Лету. С этого момента я должны была забыть навсегда, что всю сознательную жизнь жила, училась, работала, растила ребенка в самой свободной стране на земном шаре – Советском Союзе, «в нашем радостном краю», как пели в трогательной картине «Подкидыш»… Меня окружали честные хорошие люди, русские и каких-то других национальностей, о чем я не задумывалась вовсе; я знала, что государство заботится обо мне и моей семье: взрослым предоставят работу по специальности, ребенка обеспечат бесплатным молоком и местом в детском саду и школе; если кто-то заболеет, – нас вылечат, а если нападет враг, – защитят. Я смотрела веселые кинокомедии и документальную хронику, шила красивые платья, как у Орловой и Ладыниной, ходила на каблуках под руку с мужем, слушала последние известия и классическую музыку по радио, покупала журнал «Огонек»… Сама пыталась писать рассказы… И всегда подспудно была уверена, что все это возможно в моей жизни лишь потому, что за кадром всех кинокартин и за пределами журнальных страниц, в безграничном эфире всех радиостанций – огромная, могущественная, непобедимая страна, равной которой нет нигде в мире. Я чувствовала себя в полной безопасности – каждый день, каждую ночь. Например, позапрошлой зимой у меня разболелся среди ночи зуб – и муж повел меня ставить мышьяк в дежурную амбулаторию. Мы шли пешком по хорошо освещенному Московскому проспекту в глухое время – но видели несколько постовых милиционеров в тулупах и валенках и спокойно идущих в обоих направлениях тепло одетых мужчин и женщин, у которых тоже были какие-то дела, – и никто не чувствовал никакой опасности! Нам с Валериком даже в голову не приходило, что кто-то может наброситься на нас, ограбить, причинить вред… Или вот взять хотя бы первый июньский номер «Крокодила», который Валера принес домой прямо накануне нашего отъезда в деревню, – еще пошутил, что купил журнал, потому что на обложке изображены мы с ним во весь рост. Там действительно была нарисована очень на нас похожая молодая супружеская пара, стоящая на аллее летнего городского парка; мужчина и женщина с улыбкой смотрели