Шестая река - Наталья Веселова

такую же ночь, как перед отъездом: резкая боль и тяжелая рвота не проходили до утра, но с рассветом, как будто, полегчало. Когда я стала понемногу забываться на так и не застеленной толком кровати, как раздался легкий стук в окно. Я сползла с одра и впустила удивленную Руфу. Она шла с детьми из Лехно, от отца, и цепкий взгляд ее упал на мою дверь – без замка! Решив, что брошенный дом уже обнесли мародеры, она поспешила робко проверить, что после них осталось, и неожиданно увидела мое пугающе пепельное лицо… Эта странная полукрестьянка (дочь счетовода, она и сама всегда трудилась в колхозной конторе, не ломалась на непосильных работах) в первую минуту обрадовалась мне совершенно искренне, но потом, поняв, что моя дочка волей случая отправилась с тетей в Ленинград и потеряна надолго, если не навсегда, молча прижала мою голову к своему плечу.

– Может, и ничего… – наконец, прошептала она. – Может, и управит Бог. Ты, главное, молись…

Месяц назад я бы снисходительно усмехнулась над ее дремучестью, но в те минуты моя комсомольская совесть почему-то ни капли не возмутилась, а, наоборот, мелькнула нелепая мысль: «И правда, если вообще не на кого надеяться, то что остается делать?!» А потом самая неожиданная – вторая: «Может, Бог и послал нам все это, чтобы мы в Него, наконец, поверили? Ведь мама же наша верила!». Вслух я на всякий случай не выразила ни одной.

Руфа развила вокруг меня бурную деятельность: распаковала увязанные вещи, всякую утварь и мелочи, постелила настоящую чистую постель, сбегала в сарай, в чулан, к себе домой и обратно, принесла снятого молока и плошку давленого картофеля, буквально «на коленке» состряпав подобие ленинградского «пюре». После того, как она меня чуть ли не с ложки накормила, мы с ней попили травяного чайку с немецким сахаром, а потом, получив королевский подарок – злополучное сало («Ух ты, фунта два!» – взвесила его на руке), соседка разразилась целой речью, надо сказать, очень толковой:

– Ты не надейся, скоро тебе отсюда вырваться не удастся. Поэтому надо думать, как зимовать. Не смотри, что сейчас лето, – мы тут уж знаем: и оглянуться не успеешь – зима на дворе! В сарае я посмотрела: эту горницу топить дров тебе хватит. Керосина для лампы и примуса тоже полно еще в чулане. Картошка в этом году уродилась – принесу тебе немного, да и в земском дворе – так колхоз теперь называется – еще выдадут. Но работать тебе там нельзя: легкой работы нет, а на тяжелой ты надорвешься. В лесу сейчас грибы пошли – белые уже есть, а грузди скоро повылезут – пойдем, как оправишься немного, собирать их с тобой – и насушишь вдоволь, и заквасишь полную кадушку. За домом у вас старые яблони и сливы, смотрю – зеленых много, значит, снимешь урожай. Я тебе вокруг них траву подкошу слегка, иначе ты, поди, к деревьям и не проберешься… Запасешь на всю зиму моченые яблочки с мятой и черной рябиной, еще бабушка моя так делала – научу… Покажу тебе, как в печи сливы завялить, – хороший чернослив получится… Ну, а у тебя ж еще куры есть… Как вы уехали, – я их к себе загнала, не пропадать же, там четыре хорошие несушки и петух молодой. Ну, и цыплят сколько-то осталось – каких лисы не передрали. Эти тоже подрастут. Могу, конечно, вернуть их тебе, только зачем? Ты ведь им корму не заготовишь, да и вообще уморишь всех от неумения, а я их со своими буду держать, а за это часть яиц тебе отдам. Ну, и, когда резать кого из твоих решим, – тоже не обману: и курятинки поешь, и супчика, а там уж, как Бог даст. Деревне нашей повезло – на отшибе мы, почти что хутор теперь, поэтому на дома никто не позарится, а вот в Лехно немцы, почитай, в каждом доме на постой встали. А где и хозяев в баню жить выгнали, – такие дела… Но старостой Михалыча поставили – хоть и Иудой оказался, сам им служить вызвался, а крестьян не обижает. Выговорил что-то вроде оброка: то есть, работать как бы на себя будем, а немцам отдавать строго определенную часть. Большую, конечно, но при колхозе чаще всего себе вообще ничего не оставалось, на трудодни едва посевную картошку вымаливали, а тут все, что сверху наработаем, – наше, и поделим по справедливости. Я теперь счетоводом буду вместо папы – это почетная должность…

– А папа-то твой что ж? Где он? – вставила я в вольный поток ее словес: меня все более и более удивляла ее чистая грамотная речь (в июне, до несчастья, мы долгих бесед не вели, каждая жила своей жизнью); а слово «папа» и вовсе поставило в тупик: в деревне может быть только «отец» или «батя», если еще не «тятька» какой-нибудь.

Она пожала плечами:

– Так он теперь своим прямым делом занят. Служит… – и, заметив недоумение в моих глазах: – Ах, да, ты ведь не знаешь, а раньше и сказать было нельзя. Это он при Советах счетоводом стал – хорошо, не расстреляли: местный начальник НКВД – кум наш, детям моим крестный, потому и оформлять не стал… Он же священник у меня, мой папа. Мы давно уже, лет пятнадцать тому, как из Питера… Ну, а немцы у нас в Лехно Крестовоздвиженскую церковь открыли – на второй же день, как пришли. Просто прикладами засовы сколотили – и двери распахнули. Народ как хлынет туда… А некоторые прямо на четвереньках вползали через порог – да и лбом в пол – и ну рыдать от счастья! Я последняя вошла – да и тоже на колени упала: такое осквернение кругом, что и не описать тебе… Кучи по всему полу валяются, на фресках надписи похабные, у святых глаза выколоты, пририсовано… всякое… А из стен только крюки торчат… Иконостас над алтарём, правда, сохранился – видно, слишком высоко, поленились ироды лазить. Ну, Маша, народ как вошел в храм, – так и не вышел, пока все не убрали, не почистили. Сутки трудились, а бабы иконы с рушниками из дому принесли без счета и развесили… Умелец у нас там есть один, в колхозе плакаты рисовал – красиво так, просто художник. И точно, говорит: у меня и дед, и отец богомазы были, так неужели ж я образов для храма не спроворю? Краски мне только в Пскове, батюшка, добудь – а я уж расстараюсь! И мука нашлась белая,