Шестая река - Наталья Веселова

сразу просфор напекли… То четверг был, в субботу вечером папа уже всенощную служил, а в воскресенье народу на литургии было – яблоку негде упасть. И немцы, представь, среди наших стояли и никого не трогали. Простые парни в форме, только крестились по-своему. А куда им идти? Кирх-то нет в России теперь. А ты говоришь…

Но я ничего не говорила. Я с ужасом смотрела на эту женщину, явно гордившуюся своим отцом, который так вот просто предал простившую его, давшую кров и стол страну и стал открыто сотрудничать с захватчиками, не побоялся в глаза своим односельчанам смотреть… Так вот, почему у нее такое странное имя…

– Папу теперь все так уважают, – бесхитростно добавила Руфа. – Он только на улицу в подряснике выйдет – и сразу к нему со всех сторон люди бегут, благословения просят, руку целуют, плачут, просто дотронуться норовят… Изголодались…

Я откинулась на подушках, делая вид, что нуждаюсь в отдыхе, и соседка скоро ушла, поправив на мне одеяло… На самом же деле в душе моей поднялось невыразимое смятение, и, вместо того, чтобы крепко заснуть и набраться сил, я провела целый день в странных, никогда раньше не тревоживших меня в моей скромной и ясной жизни размышлениях.

16/VIII-1941 г.

Я всегда хвалила себя за способность не коснеть в заблуждениях, даже если жить с ними легко и приятно, – но, кажется, еще целую неделю не могла полностью принять сердцем тот факт, что жители советской деревни на деле оказались совсем другими, – не теми простыми и добросовестными тружениками, чьи фотографии печатали газеты, о ком ставили красивые добрые кинофильмы… Люди с улыбчивыми открытыми лицами, какими виделись мне все советские крестьяне-колхозники, прежде всего, любили свою Советскую Родину, не сомневались в истинности всех выстраданных революцией идей и никогда не приняли бы никаких благ из рук победившего врага. Да, может быть, в глубине души они и задумывались, как и я сама: не управляет ли миром какая-то высшая, справедливая и могущественная сила, которую принято называть Богом? Но никому из этих честных трудящихся, созданных моим доверчивым воображением, не пришло бы в голову сломать замки на двери церкви, которую народная власть сочла нужным держать запертой, – или даже просто в мыслях оспаривать это решение. С религией в Советском Союзе покончено навсегда, и не потому что ее запретили, а потому что сами люди признали и поняли ее вред, – в этом я была твердо уверена до войны, это подтверждалось всем, что я видела, слышала и читала. Теперь же оказалось, что очень многие лишь притворялись, будто согласны с тем, что партия считает правильной жизнь без всяких религиозных обрядов, а на самом деле только и делали, что ждали, пока придут фашисты – палачи и звери – и откроют им церковь. Человек, который умел рисовать красивые колхозные плакаты, как выяснилось, уже готов писать вместо лозунгов иконы, и все это время был уверен, что Иисус Христос действительно существовал в истории! Скромный немолодой счетовод в круглых очках и толстовке, которого я видела когда-то навещающим внуков в соседнем доме, сейчас, в эту минуту, когда я о нем думаю, протяжно поет в полутемном помещении нечто непонятное мне, но важное для него, одетый в черное платье до пят и блестящую накидку, – и много лет знавшие его сельчане не смотрят с хмурым осуждением, а дружно, со слезами радости подпевают, а потом еще целуют ему – мужчине! – руку, как дворяне раньше целовали дамам… Если где-то и существует Бог, – разве нужны ему все эти смешные представления? Неужели есть люди, которым все это кажется настолько серьезным, что они готовы ползти на четвереньках по загаженному полу, чтобы просто услышать еще раз этот протяжный вой, давно отмененный простым здравым смыслом? И благодарить врагов за то, что они это разрешили?

Но вот выходило, что таких людей неожиданно много, и не в одном же нашем волостном центре Лехно, – а, чего доброго, по всей России? Я далека была от мысли, чтобы считать такую прорву народа темными невеждами, а себя одну – просвещенной обладательницей последней истины. Значит, требовалось изменить что-то в себе самой? Не могло же так случиться, что кругом оказались лишь слабаки и предатели, от которых мне следовало немедленно отшатнуться? Руфа, например… Женщина, которая только что сумела так обнадежить, так успокоить меня – и даже пюре картофельное соорудила – ведь, если бы она была врагом, то не помогла бы мне? Значит, она друг… Друг, который считает нормальным стоять в церкви плечом к плечу с солдатами захватнической армии и молиться своему Богу?

Да, но я сама – далеко ли ушла от нее? Ведь, умирая на дороге от бессилия, жары и боли, я, как честная русская женщина, должна была оттолкнуть помощь фашистского офицера – и погибнуть от его пули или своей болезни! Но я же этого не сделала!

И не только этого…

Тяжелая болезнь и одномоментная потеря из виду всех близких подвигла меня к еще более глубоким размышлениям – о том, что давно уже подспудно билось во мне, но было насильственно задвинуто вглубь – как нечто неподобающее, стыдное, даже срамное… Почему все это время я думала о болезни, о войне, о дочке, о немцах, о религии, о предательстве – даже о Боге! – но мысль о муже, моем верном Валерике, задвинула в самый дальний угол сознания, как что-то неудобное, как бы оставленное на далекое «потом»? Да, мы поженились без пылкой любви и даже без особой влюбленности: во мне еще не изжила себя взлелеянная мамой непонятная «девичья гордость», заставлявшая с негодованием отвергать абсолютно любые мужские ухаживания… Однажды я повела своих старшеклассников в бассейн сдавать нормы по плаванью на БГТО, разговорилась с инструктором, начались какие-то невнятные, почти дружеские встречи с чтением стихов Уткина и Сельвинского, прогулки на фонтаны; человек, вроде, незлой, симпатичный… Потом вдруг: «Может, прогуляемся в ЗАГС?» – а сестра уже замужем, ребенка ждет, как при них «старой девой» – неудобно… И ведь жили дружно, почти образцово, воспитывали ребенка, обсуждали новости, вместе ели и… спали – в одной комнате, но на разных кроватях: я на маминой, а он и вовсе на диване. Его ночные редкие «набеги» в мою постель (смущенное шлепанье босых ног в темноте, вороватый нырок ко мне под одеяло, частый ритмичный скрип пружин, мой мучительно устремленный в сторону Капелькиной колыбельки слух, отчетливое отвращение и напряженное ожидание момента, чтобы успеть вовремя оттолкнуть мужа в вечном страхе новой беременности) – все