Шестая река - Наталья Веселова

районе, и схватили двух мужчин с оружием в рощице рядом с какой-то маленькой деревней… Так вот – эту деревню сожгли целиком, вместе со всеми жителями, а оставались там только женщины, дети и столетний дед – родственник той медсестры. Всех заперли в домах, облили стены керосином и подожгли. Одна девчонка лет десяти как-то сумела сбежать – и рассказала… Поэтому даже при смутном известии о том, что где-то неподалеку объявились партизаны, каждый приходит в ужас: это непосредственная угроза жизни для того, кто хотя бы слышал об этом и не сообщил властям. А тут выходило, что один из них как ни в чем не бывало лежит в соседнем доме, и, если кого-то выследили, то облава может начаться в любую минуту… А партизанам хоть бы что! Они приходят и уходят, совершают в разных местах диверсии – и ни на секунду не задумываются о том, сколько русских людей расплатятся жизнью за один взорванный грузовик! Или вот спокойно приносят своего раненого в дом одинокой женщины с детьми, и им плевать на то, что всю семью из-за него одного перевешают! Спросили они Руфу – хочет она этого себе на голову? Или… Ужасная мысль поразила меня в этот момент:

– Руфа… – выдавила я. – А почему они именно к тебе его принесли?..

Она опустила глаза и, помолчав, медленно сказала:

– Им до папиного дома в Лехно далеко его тащить было… И опасно… А у нас здесь лес прямо за домами… И уйти, если что, можно легко и быстро…

– До папиного?! – вскрикнула я. – Выходит, они его знают? Он что – им и раньше помогал? Да как же так – он ведь священник у тебя! С немцами сотрудничает!

– Он не сотрудничает с немцами, – вдруг с незнакомой раньше железной ноткой в голосе отозвалась Руфа. – Папа служит в церкви, потому что это его дело жизни. И он не виноват в том, что церковь закрыла советская власть, а открыли именно немцы. Да, делает вид, что радуется их власти, – и они доверяют, не ждут, что он за их спиной против них будет действовать. Но папа русским-то быть не перестал! И, разумеется, всегда поможет тем, кто хочет приблизить… нашу победу!

– Победу?! – почти крикнула я, но, закрыв рот ладонью, прислушалась и продолжала шепотом: – Немцы взяли Москву, они уже в Свердловске, правительство разбежалось! О какой победе вообще можно говорить, когда сейчас одна задача – просто выжить! Соединиться с семьями! Кучка вооруженных людей, которая взрывает мосты или поджигает сараи, ровно ничего теперь не изменит! Но потянет за собой в могилу десятки ни в чем не повинных людей!

И произошло странное: в темноте, обступившей нас, я увидела, как из глаз Руфы вдруг потек мягкий свет, как лицо ее озарила новая, не виданная мной раньше улыбка… Ее рука осторожно легла мне на плечо:

– Ничего они не взяли, проклятые. Ни Ленинград, ни Москву. Сталин в Москве. Идут бои. Их скоро отбросят – уже начинают! И они не пройдут дальше. Я это точно знаю – в отряде есть радиосвязь, они регулярно получают сводки… В августе в Пскове листовки развесили – не слышала? Они назывались «Не верьте фашистской брехне!». А папа сейчас здесь, у меня. Бери аптечку, пойдем, я вас познакомлю. Да и парню этому – его Костя зовут – надо пока хоть чем-то помочь…

Изба Руфы меньше моей, это обычный дом средней руки, не пятистенок на две семьи. Русская печь царит в середине большой горницы, разделенной надвое старой ситцевой занавеской. Когда я вошла, две лохматенькие детские головы, одинаково выбеленные солнцем, любопытно свешивались с лежанки, но после грозного материнского цыка немедленно нырнули в пеструю перину. На Руфиной кровати с шишечками поверх одеяла лежал неимоверно грязный, раздетый до пояса человек, настолько заросший серой клочковатой бородой, что трудно было на взгляд определить его возраст; на мокром от испарины лбу слиплись неровно подстриженные волосы. Запрокинув лицо, он слабо стонал со странно усталой интонацией, словно перешагнул очередной рубеж боли, за которым на жалобы уже недоставало сил. Нагнувшись над ним, бывший колхозный счетовод Лев Осипович тщетно пытался поправить на раненом повязку так, чтобы к ране прилегал хоть сколько-нибудь чистый участок бинта, но никакого бинта, собственно, не оставалось: весь он превратился в пропитанную бурой кровью и гноем расползающуюся вонючую тряпку, которую и в руках-то держать было опасно… Рядом валялись ошметки растерзанной простыни, которыми он, вероятно, намеревался потом заново перевязать несчастного.

– Бросьте! – инстинктивно крикнула я. – У меня есть хороший бинт!

– Она работает в больнице! И сдала нормы ГСО! – добавила Руфа. – Сейчас мы сделаем настоящую перевязку!

Ничего другого не оставалось: я подошла, глянула – и испачканное больничное белье хирургических палат померкло у меня в памяти. В нос ударил ужасающий, непередаваемый смрад, в котором мешались все испарения много дней или даже недель не мытого человеческого тела, а главное – страшный дух гниющего мяса, протухшей крови, еще чего-то невообразимого… Я отпрянула, беспомощно оглядываясь на Руфу, которая уже разбирала мою аптечку, причем, лицо ее не выражало никакого смущения или брезгливости, – более того, она твердо рассчитывала на меня! Я, конечно, умела делать перевязки. Теоретически. И практически – натренировавшись на таких же, как сама, здоровых и чистых людях, проходивших санитарные курсы вместе со мной семь лет тому назад…

В общем, эту рану мы с Руфой каким-то чудом очистили и промыли, изведя все стираные тряпки в ее доме, – а бедный пациент дико вздрагивал от каждого нашего прикосновения, иногда начинал вдруг рваться вбок с глухим мычанием – и тогда Лев Осипович изо всех сил наваливался ему на голову и плечи, уговаривая потерпеть еще немножко… Это «немножко» превратилось в нелепый кошмар, длившийся, наверное, часы, потому что глубокая и страшная, опухшая и почерневшая рана в боку мужчины беспрерывно исторгала густой болотного цвета гной, которому не было конца, – а потом неожиданно обильно, как под давлением, толкнулась и хлынула мутно-коричневая жидкость, причем, раненый разом перестал дергаться и замолчал. Мы с Руфой в панике переглянулись с одной и той же мыслью: «Умер?!!» – но отпущенный в этот момент парень вдруг приподнял измученную голову, широко улыбнулся, обнажив ровную линию неуместно белоснежных во всей этой неописуемой обстановке зубов и с видом крайнего облегчения пробормотал: «Вот хорошо-то, сестренки… Полегчало-то как… Благодарствуйте…».

Мы все трое одновременно тихо засмеялись ему в ответ… И было в этой минуте что-то особенное, доброе, чего не передать