Шестая река - Наталья Веселова

«опасному зверю», боялась его ужасно, отскакивала прочь, едва поднеся спичку, – но, конечно, быстро наловчилась обращаться с этой привычной и удобной для многих женщин вещью. Примус вскоре перестал вызывать у меня какое-либо беспокойство, я могла пользоваться им чуть ли не с закрытыми глазами, как все хозяйки, – пока однажды он не взял и не вспыхнул рядом со мной, выдав столб пламени, опаливший потолок. На мне загорелось платье – но, к счастью, соседка в тот момент держала в руках полную кастрюлю воды из-под крана – ее-то она и выплеснула на мою голову за долю секунды… Меня не покалечило. Подскочили мужчины и споро потушили горящий прибор. Но мысль о губительности легкомысленной привычки к чему-то опасному осталась навсегда.

И вот теперь эта привычка вновь исподволь сформировалась у меня: до сего дня я почти спокойно подхожу с полной сумкой краденых медикаментов к серой, похожей на летний туалет будке, охраняемой двумя замерзшими солдатами, заученно улыбаюсь им, бросаю: «Guten Morgen!» … И, только оказавшись на широкой дороге, вспоминаю, что в любой день на посту могут оказаться незнакомые парни, которые просто ради интереса попросят открыть мою толстую сумку.

В тот день в конце октября все прошло, как обычно, гладко – но только мы с Руфой успели водрузить на стол для гостей большую миску с тушеной капустой, перемешанной с мясом спасенной от естественной смерти престарелой курицы, как с дороги послышался знакомый треск мотоциклетного мотора. Партизаны вскочили, хватаясь за оружие, но хозяйка подняла ладони:

– Это, кажется, тот самый гестаповец! О котором мы с вами говорили… Один!

Они говорили! Можно было и не сомневаться.

Старший мужик – корявый, чернозубый, заросший шерстью по самые глаза, с низким неандертальским лбом, шагнул ко мне и рявкнул:

– Значит, так: щас сейчас дуй огородами к себе и зазывай этого фрица в избу. Корми его там, пои – или что хочешь. Но чтоб он, значит, разомлел у тебя… Да шевели ты копытами! – и он с размаху ткнул лапищей мне в плечо, так что я отлетела к горячей печи и боком впечаталась в нее.

– Да нам же с Руфой не жить после этого… – все-таки пискнула я.

– Не ваша забота! – гавкнул второй, нервно глядя в окно. – В отряд с нами уйдете! Руфа, мальцов своих пока собирай!

– Да двигай ты! – безо всяких церемоний схватил меня за локоть первый партизан и попросту вышвырнул в сени, не дав даже накинуть ватник.

Я пустилась через колючий сад к задней двери своей избы, глотая подступившие слезы незаслуженной обиды, машинально сунула руку за ключом под крыльцо, пробежала дом насквозь… Мысленно оглядываясь на ту минуту, я точно знаю: если бы со мной не обошлись так вызывающе грубо, то я могла бы и послушаться. Но за несколько мгновений мне стало ясно до ломоты в висках, что этих хороших и честных людей, терпящих непредставимые лишения в надежде на нескорую и трудную победу, ни моя едва наладившаяся, если это можно так назвать, жизнь, ни грядущая расправа над жителями остальных домов в деревне не трогают вовсе. Соблазн немедленно захватить в плен ценного офицера-гестаповца, самонадеянно потакающего своей пресловутой немецкой сентиментальности, настолько велик, что их вообще не посещают мысли о том, что последует для десятка глупых баб, детишек и стариков, которые и без того со дня на день перемрут тут сами… Не интересует их и мое согласие через несколько минут сорваться из более или менее надежного теплого дома с какими-никакими припасами в сенях и погребе – в ледяную неизвестность предзимнего леса, где предстоит жить непонятно, как и чем, много дней, месяцев, лет… А уж такая мелочь, как мои возможные душевные муки по дороге в отряд при встрече взглядами с человеком, от которого видела только помощь и сочувствие, выступив по отношению к нему иудой, для них не существует вовсе. Все это пронеслось во мне с той же скоростью, с какой я сама неслась от одной двери до другой. Громко брякнул засов, я толкнула рукой струганые, гладкие от времени доски.

Пауль, одетый в блестящий плащ, сдержанно, уголками губ, улыбался, держа в левой руке тугой холщовый мешок, а правую автоматически вскинув к козырьку. Бросался в глаза его разительный контраст с двумя советскими мужчинами, которые в тот момент, я знала, напряженно стояли с автоматами наизготовку не далее, чем в пятидесяти метрах от нас, в соседнем доме, за занавеской выходящего в нашу сторону окна, и гадали, удастся ли мне заманить в ловушку беспечного врага… Захоти я – и, несомненно, заманила бы. Тем более, что он сам, по всей видимости, только того и ждал. И доверял мне. То есть, не то что доверял, а даже мысли не допускал о том, что с моей стороны его может поджидать опасность, потому что светлые и проницательные глаза его еще с того, самого первого раза, видели и благодарность мою, и искреннюю симпатию, от себя самой скрываемую. Но думал, что… А кто его знает, что он думал! Вероятно, ошибался, как и все окружающие, считая, что я, будучи примерной женой, люблю своего вдали воюющего мужа, который ему – враг. И не желал быть неделикатным, что ли, устраивая в моей душе жестокий конфликт. Или просто хотел помочь одинокой женщине, волею судеб оказавшейся во время войны в чужих краях, нищей, ни к чему путному не приспособленной, оторванной от ребенка… Ребенка, которого в эти минуты в осажденном городе морили голодом и обстреливали дальнобойными его товарищи и соплеменники… Помня о последнем, я должна была сейчас распахнуть дверь во всю ширь и сказать: «Битте!». Но я закрыла лицо руками и не сказала ничего. Сквозь прижатые к щекам пальцы навстречу Паулю брызнули слезы. Не говоря ни слова, он с мягкой силой отодрал от моего лица одну мокрую ладонь и вежливо, как в буржуазной гостиной, поднес к губам, щелкнув каблуками. Уж не знаю, на что он списал дурацкие слезы странной фрау: может, подумал, что в момент его прихода я как раз горевала об утраченной семье?

Родные партизаны, прибежавшие привычными «огородами» через пять минут после его отъезда, так не думали. Тот самый «старшóй», сузив и без того крошечные глаза под резкими надбровными дугами, с ходу размахнулся прикладом автомата, целя мне в голову и не удосужившись даже спросить о причине, которая помешала завлечь сытного фрица на убой. Другой, помоложе, настроен был все-таки на