Шестая река - Наталья Веселова

то, чтобы перед казнью допросить изменницу. Правда, до того, как он просто открыл рот, мои представления о нецензурных выражениях ограничивались тремя нехитрыми словами, стыдливо глядевшими с заборов, – но тут мои лингвистические познания расширились несказанно. Из всего вольного потока речи обличителя бумага вытерпит, пожалуй, только такую фразу:

– Ты чего, подстилка фашистская, кобеля своего пожалела?!!

Не знаю, чем кончилось бы на глазах разворачивавшееся праведное судилище, если бы не энергичное адвокатство Руфы, которая буквально ворвалась в горницу и закрыла меня собой.

– Ребята, да вы что?! – бросаясь от одного к другому, взывала она. – Маша ведь наш человек! Советский! Кто вам лекарства из больницы носит?! Кто нашего Костю спас?! Вы что – оба с ума спятили?! Ну, не захотел этот гад в дом заходить – Маша-то тут при чем?! Правда, Маша? Ты ведь его звала, а он не пошел?

– Да, – вся дрожа, кивнула я. – Он просто поставил мешок, поцеловал мне руку и ушел, я и слова сказать не успела, вернее, сказала, но он даже не обернулся…

– Вот! Вот! – подхватила Руфа. – Не бросаться же ей на него сзади! Сегодня не вышло – потом получится! А вы уж и озверели!

– Ладно, – мрачно отозвался «старшóй». – Но в другой раз смотри у меня! – и к моим глазам внушительно приблизился крупный заскорузлый кулак.

Внимание гостей в тот момент привлек оставленный Паулем аккуратный мешок, отмеченный орлом со свастикой: младший заглянул в него и присвистнул:

– Мясо! Живем, братва!

Консервы, из которых мне на этот раз не досталось ни одной банки, – партизаны забрали все как само собой, не взглянув в мою сторону, – несколько остудили горькое во мне разочарование, и мужики, не прощаясь, бесшумно отбыли по направлению к холодному синеватому бору, сопровождаемые несколько раз многозначительно обернувшейся на меня Руфой. Не разгадать ее взгляд было невозможно: «Я-то все понимаю, не беспокойся. И спасла тебя от законного наказания. Запомни – и на будущее учти».

Мне впервые показалось, что не такая уж она мне и подруга, моя добрая соседка.

Прямо на следующий день все оборвалось в очередной раз. Столкнувшись утром в больнице с Верой Ивановной, я сразу увидела, что на ней, что называется, лица нет. Она еще ничего не сказала, но сердце мое ухнуло в низ живота, к горлу подступила щипучая тошнота, и предательски ослабели ноги. Потому что я успела хорошо изучить свою заведующую: она всегда была бесстрашной женщиной, и, чтобы выбить ее из колеи, требовалось нечто чрезвычайное.

– После обхода зайдите ко мне в кабинет, – бесстрастным «начальническим» голосом кинула она в мою сторону.

Пока у них шел обход, я находилась почти в предобморочном состоянии, безошибочно предчувствуя грозную беду, предотвратить которую не в моих силах. Когда, наконец, все оставили Веру Ивановну в покое, я немедленно шмыгнула к ней в каморку, куда ее выселили сразу после воцарения нового начальства, и, едва дыша, устремила молящий взгляд в ее осунувшееся лицо. Она уже протягивала мне какой-то бланк с печатями:

– Сейчас скажете всем, что заболели, и я вас кем-нибудь заменю. Немедленно возвращайтесь, доберитесь до дома как можно быстрей, – глухо, надтреснуто зазвучал ее обычно красивый низкий голос. – Передайте Руфе, что Лена и Валя только что арестованы, пойманы с аусвайсами. Она знает, что надо делать… И… вы сами. Вы один раз приходили к Лене на биржу, она может описать вас – ведь выдержать пытки практически невозможно. Делайте все, что скажет Руфа, не задавайте вопросов, иначе погибнете. За вами, скорей всего, придут уже сегодня. Но на случай, если… если все закончится благополучно… для нас или, хотя бы, только для вас… То вот, я даю вам заранее свидетельство о болезни – поставьте сами нужные даты и предъявите внизу в канцелярии, чтобы вернуться на работу, если можно будет. Теперь давайте ключ от бельевой и уходите прямо сейчас, сразу…

Сердце остановилось, грудь стиснуло, я оперлась на стол, но все же выдавила:

– А… вы?

Вера Ивановна горько улыбнулась и пожала плечами.

Трудно рассказывать о последовавших шести днях. Смутно помню обратную дорогу, жалкие свои попытки перейти на рысь, жгучую боль в давно закрывшейся ране, побелевшие глаза Руфы… Один из ее мальчиков был отправлен бегом через поля в Лехно предупредить отца Льва, мы лихорадочно собирали, что могли, каждая в своем доме. Потом – долгий пеший путь сквозь облетевшие рощи и раскисшие луга под сплошным серым дождем и ватиновым небом, неимоверная тяжесть поклажи, нестерпимо горевшие, непривычные к долгой ходьбе ноги в неуклюжих русских сапогах… Нас на время приютили в теплой вонючей избе на дальнем незнакомом хуторе – конспиративной квартире – так я поняла, хотя никто ничего не объяснял. Хозяин при мне не произнес и трех слов, предоставив нам с Руфой и ребятами хозяйничать на пустой и голой половине. Из дома мы не выходили целых пять мучительных дней, прошедших в неотступной, изматывающей тревоге и почти без сна, – а на шестой Руфа все-таки ушла, не сказав, куда, но крепко обняв перед уходом каждого ребенка. Эти мальчики-близнецы – Толя и Витя – порой кажутся старше меня самой. Во всяком случае, Руфа, скорей всего, поручила не их – мне, а меня – им, так подумалось… Прошли еще сутки, на исходе которых, когда я уже отчаялась во всем, в том числе и в самой жизни, Руфа бесшумно вернулась: просто, не хрустнув веткой, не стукнув дверью, вдруг возникла на пороге нашей закопченной горницы, едва освещенной лучиной. Не говоря ни слова и не снимая ватника, прошла к низкой занозистой лавке и без сил опустилась на нее; с сияющих, несмотря ни на что, волос медленно сползал теплый крестьянский платок.

– Мы можем возвращаться, – наконец, скупо уронила она. – Девочки никого не выдали. Их сегодня повесили на Рыночной.

Странное чувство недоумения вдруг охватило меня: как – не выдали? Та румяная хохотушка в кудряшках, почти подросток, звонко щебетавшая, – стойко перенесла зверские изнасилования и неведомые жуткие истязания, которые причиняли ей утратившие человеческий облик мужчины? Санитарка Валя, тупая и косноязычная, похожая на случайно вставшую на две ноги корову, которой лично я никогда и ни за что в жизни не доверила бы ничего, кроме швабры, – нашла в себе силы устоять перед мучителями, хотя, наверняка, и выла, и ревела от чудовищных страданий? Сразу же я вспомнила, как лишь утром случайно коснулась рукой раскаленной печной дверцы – и заорала дурниной, а потом напоказ скулила, опустив