Шестая река - Наталья Веселова

Немцы понижали голос, в результате чего до меня доносилось только эмоциональное бубнение и отрывочные слова, вроде «мама», «очень болит», «письмо из Кельна»… А вот Игнат говорил свободно – я четко слышала его спокойные, даже ласковые слова:

– Не затянется она у тебя… Еще много лет будет мучить. Ты стрелял в безоружных людей. Тут я ничего не могу поделать – такое твое наказание. Буду молиться, чтоб не случилось с тобой чего-нибудь худшего… Но и это возможно, лишь если ты сам себе поклянешься стрелять только в тех, кто стреляет в тебя…

– Она жива, здорова, ждет тебя и за другого не выйдет… Не верь никому – они специально это пишут, чтобы вас рассорить. Но только от тебя зависит, вернешься ты к ней в Кельн тем, кого она любила, – или чудовищем с руками по локоть в крови…

– Давай посмотрю… Как же это ты так… Да, конечно, буду молить Бога, чтобы это исцелилось… Да… Вот… Гной выйдет сам, иди и… и никогда больше даже не думай сделать то, что ты чуть не сотворил там – ну, в той деревне, ты знаешь – с той девушкой в роще… Я? Я ничего не видел – это Бог видит все…

– Мне очень трудно говорить тебе это, Отто… Но мамы твоей нет на свете уже… уже… Да, как раз с вашего Рождества… Но ты не убивайся так: она не мучилась совсем, а перед смертью благословила тебя и сестру. Господь скоро вернет тебя домой, чтобы ты о ней заботился. Только будь добрым братом, слышишь? Не думай сбывать ее с рук кому попало. Господь видит все – Он видел, как вы с Иоганном для смеха сожгли сарай с дровами у той старушки – не помнишь? – в самом начале зимы… Лучше покажи, что у тебя с ухом… Нет, это к доктору, тут он вполне может помочь…

– Да, спасибо вам, ребята, – вы ведь знаете, я только подаянием и живу… Раз уж вы сюда пришли воевать – не по своей воле! – то воюйте хотя бы честно. Тогда Бог вас, может быть, и помилует.

Солдаты стали уходить, ясно слышались их громкие «спасибо» и «до свидания». Я так и стояла у двери в полном изумлении, не зная, что думать, куда броситься… Они гомонящей гурьбой прошли у меня под окном, на улице послышалось сиплое «тыр-тыр-тыр» заводимых мотоциклов – и вдруг раздался требовательный стук в дверь. Я открыла. На пороге стоял давешний солдат, еще недавно натужно пытавшийся объяснить на ломаном языке, что ему нужно, а чуть раньше ловко скакавший через лужи. Он протягивал мне одну большую консервную банку с орлом, сжимающим свастику, и надписью: «Rindfleisch» – говядина. Я приняла ее в трясущиеся руки. Немец улыбнулся:

– Вас сос’ед… Карашо говори’ть Deutsch… Wie in Berlin… Verstehen Sie das? Как нем’ец…

Я судорожно пожала плечами, потому что именно в этот момент последнее понимание полностью покинуло меня.

Они уехали, и сразу же со стороны Игната раздался веселый стук в дверь, и он вошел, не дождавшись, когда у меня пройдет онемение. В руках мой сосед, который, по мнению сегодняшних незваных гостей, «говорит по-немецки, как в Берлине», держал несколько пачек сухих мясных суповых концентратов и начатый пакетик галет.

– У вас, я знаю, есть чудесный шиповниковый чай, – сказал он. – А вот и мой скромный вклад, он же – квартплата…

– Я ничего не понимаю, – прошептала я. – Кто это был?.. Вы ведь с ними по-русски говорили?.. Но почему они тогда…

– Подслушивать некрасиво, – укорил Игнат. – Разумеется, я по-русски говорил, я других языков не знаю. Верней, в детстве французскому учили, давно, до революции… Это немцы из Псковского гарнизона. Я там нескольким больным помог, как сумел… Молитвой и советом – я же монах все-таки. Ну, и разнеслась молва… Теперь вот и другие ко мне бегут, чудотворцем, – он усмехнулся, – считают… Да что мне – жалко помолиться за людей? Несчастные они, пригнали их в чужую землю… Думали поначалу, что освобождать нас пришли, а теперь не знают, что и думать, бедные…

– Я тоже не знаю! – почти крикнула я. – Но верю своим ушам: один из немцев сначала передо мной едва три слова мог связать по-русски, а потом вдруг понимал длинные предложения, которые вы ему говорили, и сам изъяснялся! А переводчик из полиции слышал, как вы в госпитале на чистом немецком шпарили!

Игнат пожал плечами с искренним, как мне показалось, удивлением:

– Правда? А я и не задумывался, на каком языке мы говорим… Да разве имеет это значение? Чтобы духом друг друга слышать, человеческий язык вообще не нужен. Каждый на своем говорит, а все понимают…

Я опустилась на лавку в задумчивости. К вечеру, улучив момент, добежала до Руфы, думая поразить ее странным рассказом, но, к вящему моему изумлению, она не выказала никакого трепета, спокойно повела плечом и эпически выдала:

– Что ж. Приходится мириться с тем, что мы не все в этом мире понимаем. Верней, не понимаем ничего… – и у меня появился лишний повод вспомнить, что она родилась примерно в одно время со мной в Петрограде, в семье человека, окончившего, как и мой отец, Университет, но мечтавшего о духовной стезе и воплотившего эту мечту в жизнь…

Да уж. «Есть многое на свете, друг Гораций…». О, Шекспир, твои трагедии – комедии по сравнению с сегодняшним днем!

Что за человек живет у меня за стеной? И вообще – человек ли это?

До чего я дописалась… Перечитала – и напала дрожь…

14/IV-1942 г.

Неделю с лишним назад Руфа и Игнат вместе ходили в Лехно на ночную пасхальную службу. Всю ночь валил мокрый снег, но народу со всех деревень, говорят, приехало столько, что в церковь все не поместились, и нерасторопные остались стоять в ограде… Чудное дело: год назад никому и в голову такое не приходило! Хотя… Может, это мне не приходило, а другие мечтали, но я просто этого не замечала? Нет, не понять, не вспомнить… Прошлый год – это ведь другой берег Леты! Звали и меня, но я все еще не могу полностью проникнуться их убеждениями, хотя давно уж не чувствую себя атеисткой. Да и как чувствовать? У меня за стеной живет человек, который, не будучи врачом, умеет лечить запущенные раны и знает, что происходит на расстоянии тысяч километров от нас. Думаю, что, если я