Шестая река - Наталья Веселова

– После воскресения, а не смерти, Маша! – почти крикнул Игнат; в звездном свете его лицо казалось потусторонним, будто мы уже перешли заповедную черту. – Там, в той, настоящей жизни будущего века, если нас туда допустят, конечно! Видели вы когда-нибудь кошмарный сон, Маша? Такой, что страшно вспомнить, и радуешься, что все в памяти мешается, знаешь только, что было ужасно, но ворошить… Так и там мы будем относиться к этой ненастоящей, поддельной лже-Истории! Истории, где Богу пришлось превратиться в одного из нас и дать себя убить, чтобы со временем мы могли начать подлинную жизнь, без смертей и войн…

– Я не понимаю вас, Игнат, – устало прервала его я. – Не знаю, как вы, а я живу сейчас и здесь. Тот мир, о котором вы говорите так пламенно… Существует он вообще, или нет, – большой вопрос. Я даже не знаю, верю ли я в него. И я просто хочу увидеть свою дочь, обнять ее, стоять так, плакать, и… Вам не понять. Вы рассуждаете об эмпиреях, а такого простого не постигаете…

– Я говорил: вы увидите ее, – шепотом напомнил он.

Я наклонила голову:

– Боюсь, это единственное, во что мне хочется верить.

Так закончился сегодняшний странный вечер. Прячу дневник и ложусь спать.

29/IV-1942 г.

Я ничего не собиралась писать сегодня – был утомительный, хлопотливый день. После работы, хотя ноги уже заплетались от усталости, я сразу отправилась на рынок с заранее приготовленными к продаже товарами: парой туфель, что похуже (это тоже Зинины; мои пока целы, а я еще обхожусь какими-то бессмертными теннисными тапками), и фунтом соли. Последнее, надо сказать, – настоящее богатство, а после отъезда моего деверя с женой на их половине осталась целая кадушка, да еще позже обнаружился высокий бидон – может быть, муж мой когда-то привез им мешок из Ленинграда, не знаю. Зато мне точно известно, что если бы кто-то проведал, что в доме хранится такое богатство, то меня давно бы уже зарезали: сто грамм соли стоит 130 рублей, а сегодня я выручила от ее продажи сумму, равную стоимости моего месячного унизительного труда в больнице. Продавать соль и «мануфактуру» открыто запрещено – такого рода продукцию следует за сущие копейки сдавать в хозяйственное управление на улице Фребель, а, чтобы продать их за настоящую, «рыночную» цену, нужно приложить максимум конспирации и изворотливости – то есть, попросту бродить, опустив голову, в толпе, невзначай толкаясь, и бормотать, как знахарка над водой: «Продаются туфли… Туфли кожаные женские… И соль… Кому соль…». Туфли ушли за фантастическую сумму, равную трем зарплатам… Что можно купить на эти в общей сложности две тысячи? Четыре пуда картошки. Или четыре воза дров. Или полсотни тарелок пустых щей. Счастье, что у меня есть в запасе немного мыла, и не потерялась ленинградская расческа – то и другое стоит по 150 рублей… Господи! Работать месяц за стоимость трех расчесок! В общем, после бессонной ночи я еще промаялась на рынке несколько часов на солнцепеке, прежде чем выручила желанные деньги, и домой еле приплелась пешком, потому что попутных телег не оказалось – все текли широким потоком в Псков.

Надо сказать, Игнат сразу же ко мне постучался с овсяными лепешками, полученными утром от кого-то за работу на огороде, и, увидев, какая я пыльная и обессиленная, сам с готовностью их разложил на тарелке и даже принес с десяток таблеток сахарина, чтоб подсластить нам шиповниковый настой. Мы сели за небольшой стол, все еще покрытый холщовой скатертью, любовно вышитой моей покойной свекровью в незапамятные времена, когда она ожидала своего мужа еще с прошлой войны, и стали почти молча пить наш, надеюсь, целебный чай. Почти молча, потому, что я уже перестала задавать Игнату вопрос о том, что меня единственно в нем по-настоящему интересует: откуда он знает все, что знает. Ведь ответ всегда получаю один и тот же: «Да не знаю я ничего. Это Бог знает, а я просто говорю», – ответ, всегда сопровождающийся коротким пожиманием плеч, словно я спросила о чем-то элементарном, как первый столбик таблицы умножения (начиная со второго я в ней уже не очень уверена). Говорить о другом не хотелось и не моглось – монах это понимал и тоже не задавал никаких вопросов. Да и о чем, собственно, он – меня – мог спрашивать не из вежливости?

Я с наслаждением тянула, прикрыв глаза, терпкий темно-коричневый напиток, иногда закусывала холодной скользкой лепешкой, тихо радуясь прохладе большого сумрачного дома, который за год стал почти родным, и гнала изо всех сил вновь и вновь подступавшую к сердцу горечь: сводки советского Информбюро, регулярно поступающие от партизан, не вселяют никакой надежды на то, что кольцо осады скоро будет снято, и моя дочка перестанет голодать и прятаться от бомбежек. Если она пережила эту зиму. Зиму, в которую морозы переваливали за сорок градусов… Здесь у меня были валенки невестки мужа и тулуп свекрови. И русская печь. А в Ленинграде у моих… Нет, об этом нельзя думать. Иначе легко опуститься на четвереньки и завыть – как не добывшие вкусной теплой зайчатины для своих волчат те голодные волчицы-матери, чьи тоскливые голоса порой отчетливо слышались в январские ночи… Завоешь – а тебе скажут: «У всех сейчас горе. Ты не одна». Неправда. Со своим горем каждый – один на один.

Но в дверь вдруг заколотили – яростным, хотя и не «немецким» стуком. Я открыла – и, сметая меня с пути, в сени ворвалась бледная простоволосая Руфа; она пронеслась, чуть не свернув кадку с остатками моченых яблок, к внутренней двери и, не будь та лишь притворена, наверное, вынесла бы ее парой толчков. Ничего не понимая, я метнулась следом. В горнице соседка уже схватила моего тщедушного постояльца за грудки и трясла, как жадную яблоню, – у того только голова болталась, да бледным пламенем горели глаза.

– Гнида! – без всякого пиетета шипела верующая христианка в лицо духовной особе. – Предатель! Прихвостень фашистский!

«Прихвостень» не сопротивлялся, даже рук не поднял – и был бы, наверное, всерьез покалечен, если бы я не кинулась на помощь, с трудом отодрав от него разъярённую поповну. Она еле отдышалась – и только после смогла кое-как объясниться:

– Наши… Еле ноги унесли… От рощи… Потому что там… Вместо пары мотоциклов… Два взвода СС были в грузовиках… открытых… с автоматчиками… А наших десять человек!.. Только чудом… Чисто