Шестая река - Наталья Веселова

– Какая еще сливянка? – удивилась его жена, но голос ее утонул в радостном реве.

– Горько, горько! – подхватил народ, особенно не глядя, как целуются смущенные жених и невеста, а с энтузиазмом принимая вино из рук хозяина.

– Надо же, какое духовитое… Вот сахару не пожалели, где только взяли… Такое надо было стразу на стол ставить, а потом уж и чего похуже… – понеслось со всех сторон, когда стали пробовать. – Хитрая Петровна, думала, «спотыкач» нас свалит, а вино ей останется… Надо же, ядреное, а сивухой не шибает…

Руфа медленно опустилась на стул рядом со мной, лицо ее горело, она, как огнеокая невеста с жениха, не сводила глаз с Игната, задумчиво водившего ложкой по тарелке.

– Там шесть бутылей вина было, Маша… – наконец, прошептала она. – Шесть, понимаешь? И никакого облепихового сока…

– Ну, перепутали они что-то со всей этой суетой, – сказала я, удивленная тем, что Руфа придает такое значение рядовому, в сущности, случаю. – Или пожадничали.

Соседка явно была раздосадована моим ответом, ожидала чего-то большего – чего я не могла ей дать.

– Ничего они не перепутали! – со странным волнением почти крикнула она, потом посмотрела на меня слегка презрительно, как на несмышленыша, махнула рукой, словно сбрасывая со счетов, и устремилась вокруг стола к отцу Льву, которого тем временем усиленно потчевали с двух сторон.

Я проследила взглядом за Руфой. Склонившись к правому плечу родителя, она принялась что-то вдохновенно втолковывать ему – он поначалу пару раз недоверчиво дернул углом рта, но потом посерьезнел и отвел левой рукой докучливого постороннего собеседника. Отец Лев понял что-то, чего не поняла я, лицо его изменилось и за минуты словно осунулось, глаза искали и не находили кого-то в гомонящей толпе, над которой уже пронесся призывный звук первый раз на пробу растянутой гармони. А я, единственная, пронаблюдавшая всю пантомиму от начала до конца, так и не смогла разобраться в ее, как мне показалось, глубоком и будто бы даже страшном смысле.

23/IV-1942 г.

Я очень устаю теперь. Почему-то чувствую себя даже более слабой и вымотанной, чем осенью после операции. Наверное, накопилась усталость – вкупе с вечным чувством подспудного горя, пока успешно подавляемого, но неизбывного. Устал даже мой страх быть пойманной с лекарствами в сумке, хотя виселица, подобная той, на которой закончили свои дни Валя и Леночка, стала довольно привычным зрелищем в городе Пскове: гестапо успешно ловит и вешает подпольщиков – ну, а мне от него пока достаются только немецкие галеты и вкусные консервированные сосиски, которые Пауль теперь почему-то не привозит лично, но исправно раз в месяц присылает с вежливым тощим солдатиком. Эти посылки (подачки, как презрительно зовет их, без угрызений совести унося с собой в вещмешке, некогда успешно перевязанный мной и прооперированный Верой Ивановной ныне вполне здоровый на вид партизан Костя) – загадка для меня и всех, кто о них знает. Но не для Игната.

– Хочет раб Божий Павел от совести консервами откупиться, – сдержанно сказал он как-то раз. – Только напрасно: совесть – она вечная постница, мяса не ест…

Нашего монаха партизаны любят и держат за своего – точно так же, как и немцы, взвод которых стоит в Лехно. Я точно знаю, что мой постоялец, иногда зазываемый на беседы с угощением, бывает в их теплой казарме, оборудованной в красивом каменном здании колхозного склада, – и один Бог ведает, о чем с ними толкует, но возвращается всегда с гостинцами. Был даже забавный случай: немцы от всего сердца подарили любимому «пастору» живого гуся, которого перед тем попросту забрали из какого-то крестьянского двора. Игнат честно понес гуся Руфе в надежде покормить ее и мальчишек – только вот жирная белая птица по дороге была опознана хозяевами, которые не поколотили монаха лишь потому, что тоже знали, любили и приглашали подработать в своем хозяйстве, – так что имущество без боя вернулось к законным владельцам.

Партизаны, которыми стали, в основном, ушедшие в леса местные крестьяне, недобрым словом поминающие раскулачивание и «расцерковление», насчет Бога спорить и не думают, хотя вера в Него часто прекрасно ладит с пунцовой коркой партбилета, бережно хранимой на груди по соседству с оловянным крестиком… Игнат учит их простой молитве и молитвой же, только, кажется, уже совсем непростой, – лечит. Но не только молитвой, как я позавчера с изумлением поняла.

Мы все собрались у Руфы и только что вскладчину (от Руфы – картошка, моя – мука и Игнатово постное масло) нажарили бесподобных картофельных оладий, от которых мирно веяло довоенным Ленинградом, как в заднее, «лесное» окошко деликатно постучали. Увы, стало ясно, что оладьи наши пропали, ибо немедленно будут реквизированы на нужды обороны. В избу ввалились двое: уже хорошо знакомый мне Константин на пару с низким, но широким человеком, на первый взгляд показавшимся инвалидом: его короткие кривые ножки, державшие мускулистый широкоплечий торс в матросском бушлате, выглядели недоделанными, почти детскими, словно отстали в росте от остального организма, и удивительным казалось, что они не подламываются, а шустро носят своего грозного владельца. Из-за уродливо маленьких, пусть и абсолютно здоровых ног, сам он казался карликом – мрачным и опасным. Но при виде вставшего навстречу гостям Игната, карлик вдруг озарился совершенно дивной, светлой, восторженной улыбкой – и распахнул ему навстречу широкие, будто орел взмахнул крылами, объятия.

– Батя! – дрогнувшим голосом произнес он, невозмутимо ломая кости тщедушному Игнату. – Вот где Бог привел встретиться! Благодетель мой! И дня не проходит, чтоб я о твоем здоровьице не молился!

Руфа и я разнимали их объятия, как драку: благодарный партизан, сладко мыча, долго держал нашего Игнатушку, словно клешнями, тряся и отказываясь выпускать. Когда старых приятелей все-таки удалось разъединить, выяснились удивительные подробности их знакомства. В самом начале оккупации, когда только организовывались первые отряды сопротивления, еще до бесславного похода Игната в Псково-Печерский монастырь, Трофим – так звали этого бывшего балтийского матроса, участника штурма Зимнего – был ранен в одну из своих маленьких крепких ножек при неумелом, экспромтом организованном покушении на случайно подвернувшегося высокопоставленного чина. Пулю он удачно «выковырял» себе сам – длинным гвоздем, – дальновидно залил рану самогоном и попытался о ней забыть. Но рана и не думала заживать, а, наоборот, стала гноиться и пухнуть, нога постепенно деревенела… Трофим лежал в избе у доброй столетней бабки, приютившей его, но смертельно боявшейся разоблачения,