Шестая река - Наталья Веселова

Я не рискнула спрашивать о подробностях. Вскоре мы молча отправились в обратный путь.

Через день я вернулась на работу, нашла там Веру Ивановну – точно такую же, как всегда, только с погасшими, пустыми глазами. Она спокойно велела мне приступить к своим обязанностям – и сутки, почти без перерыва я, как грамотно отлаженная машина, сортировала и выдавала белье – рваное бурое для непритязательных русских и белоснежное целое для немецких господ – стараясь изнурить себя трудом, чтобы не думать…

Наутро, сдав смену, я добровольно, хотя и ног не чуя под собой, пошла в ту сторону, куда за три месяца до того нас с Руфой, как тупых овец, гнали прикладами среди других несчастных горожан. Недалеко от все еще вкопанных в землю пустых расстрельных столбов возвышалась невысокая, но добротная, как все немецкое, виселица. Под ней вяло бродили два солдата с автоматами, понурые, в теплых шинелях, со скучающими лицами… Смотреть не возбранялось – считалось даже желательным. Обе девушки, одна из которых была при жизни красавицей, а другая – дурнушкой, висели рядом, одинаково безобразные, босые, буквально изодранные, со скрученными проволокой за спиной руками и фанерными табличками, на которых кто-то коряво вывел фиолетовым: «Partisanin». Я отстраненно смотрела на их непропорционально, как у щипаных гусей, вытянутые шеи и не могла отождествить ни одно из этих истерзанных и поруганных тел с живыми людьми, которых лично видела не так давно, чьи голоса слышала, чьи имена знала. Они напоминали, скорей, большие недогоревшие головешки, которые зачем-то одели в рванье, подвесили на веревках и оставили незаметно описывать в воздухе над нестругаными досками крошечные эллипсы. Но на одной из них, лишенная пуговиц, беспорядочно зияющая бурыми дырами, болталась некогда розовая кофточка – хорошо мне знакомая, только с напрочь оторванным рукавом.

24/III-1942 г.

Весна приходит даже во время войны. Только сегодня я полностью осознала эту простую истину – когда тащилась утром с работы и, минуя по холму одну из окрестных деревень, вдруг обнаружила себя внутри картины Саврасова «Грачи прилетели»… На замерзших березах непостижимым образом ожили растрепанные гнезда, в них крикливо хлопотали черные клювастые птицы, колокольня заброшенной церкви обрела теплый оранжеватый цвет, на дальних полях виднелось больше прелых проталин, чем серого снега, облака полегчали… А мне-то казалось, что зима теперь навсегда…

У меня на другой половине дома теперь живет странный сосед по имени Игнатий. Почему странный? Он монах, хотя одет в бушлат, вязаный свитер, обычные шерстяные брюки и кирзовые сапоги. Привела его, конечно, вездесущая Руфа, объяснив, что монахом он стал еще лет двенадцать назад, причем, ухитрился сделать это именно в ту пору, когда монастыри закрыли все до одного, а насельников, в лучшем случае, разогнали. Вот и жил он, как сам говорит, «в миру», трудился в какой-то ремесленной артели, а после прихода немцев решил попытать счастья в Псково-Печерской лавре. Счастье ему не улыбнулось: тамошний церковный начальник (Руфа сказала, как он называется, но я забыла), отец Павел Горшков, активно и подобострастно прислуживает фашистам, можно сказать, даже дружит с ними – и вовсе не для отвода глаз, как наш отец Лев. Нет, Горшков считает их добрыми освободителями, а любого мужчину, желающего прибиться к монастырю, числит в советских диверсантах и немедленно сдает властям. Сдал и Игнатия, предварительно напоив, накормив и облобызав, – точно, как Иуда.

Гестапо приехало быстро, кандидата в печорские «братья» молча скрутили и бросили в камеру, а из псковской следственной тюрьмы на Некрасовской редко кто выходит на волю… Мы все давно уж знаем, что каждую ночь оттуда отправляются в сторону салотопенного завода или к Рижскому железнодорожному мосту крытые грузовики – людей расстреливают даже не за поступки, а за саму по себе опасную в наши дни повседневную жизнь: пустил кума переночевать, не спросив аусвайс, – дал кров подпольщику; надорвался на гравийном заводе и не вышел на работу – саботировал радостный труд на благодетельницу-Германию; а кого-то, говорят, убили просто за то, что треух перед офицером не стянул, – записали все в те же «непочтительные» партизаны…

Игнатия неожиданно выпустили через три дня, он пешком дошагал до церкви святого Дмитрия Солунского, столкнулся там с приехавшим «сослужать» и как раз выходившим отцом Львом, его телегой был доставлен в Лехно, а оттуда к нам в Дубовое, потому что мой «пустовавший» (я, видимо, все еще не считаюсь за хозяйку) дом показался Руфиному отцу идеальным местом для вселения горемычного странника.

– Платы за постой, конечно, не получишь, но мужик в хозяйстве – большое подспорье, – гордо сообщила Руфа, словно, приведя ко мне в дом чужого человека, сделала тем самым подарок. – И наколет, и нарубит, и напилит, и тяжелое принесет. И за прокорм его не беспокойся: мне, отцу, бабам по деревням пособит – так все продуктами с ним рассчитываться станем. Хворосту тоже сам себе натаскает – приспособитесь, думаю…

Я с сомнением окинула взглядом щуплую фигурку «постояльца»: что-то в нем просвечивало от князя Мышкина, во всяком случае, именно этот образ сразу пришел на ум. Общая субтильность, тонкая кость, светлые глаза в темных от бессонницы кругах, потрепанная ветром до шершавой красноты некогда матово белая кожа, жидкий девичий хвостик волос, редкая русая бородка… Представить его с кряканьем колющим дрова, проворно орудующим ломом или согбенным под тяжестью вязанки хвороста мне так и не удалось. Как не удалось на взгляд определить возраст. Если двенадцать лет назад человек зачем-то пошел в монахи, то не могло ему быть меньше тридцати, но я терялась в догадках: то видела яснолицего юношу с застенчивой улыбкой, едва вставшего из-за парты, то вдруг натыкалась взглядом на зрелого мужа, давно миновавшего полувековой юбилей, со скорбными складками у рта и всезнающими глазами. Хотелось назвать его то «Игнаша», то «Игнатий Петрович» – а спросить прямо, сколько ему лет, я постеснялась. Но однозначно могу сказать: это образованный человек. Когда в день знакомства, имея в виду свое первое впечатление, я иронично заметила, что в нем есть что-то княжеское, постоялец мгновенно отреагировал: «Ну, разве что мышкинское», – и тонко улыбнулся.

Но как он вышел из гестапо живым и невредимым? На это Игнатий пожал плечами и улыбнулся – я поняла, что ответа не получу, поэтому спросила у не только вездесущей, но и всезнающей Руфы. Она вдруг обидно отмахнулась:

– Ты все равно не поймешь.

Я настаивала. Руфа помялась и сдалась:

– Ну,