Шестая река - Наталья Веселова

что ветви клонились до земли под тяжестью мягких, влажных, словно подернутых сахарной пудрой фиолетовых плодов… Никогда в прежней жизни я и представить не могла, что буду, как ни в чем не бывало, заниматься простым деревенским трудом, ходить по траве босая и подоткнутая, ловко орудовать ухватом у печи, таскать вязанки дров из сарая и хворост из леса… Да, конечно, если бы я работала не через сутки, сделать хоть какие-то запасы на зиму мне не удалось бы – спасибо моей благодетельнице Вере Ивановне. И Руфе, которая всему обучала и помогала, где только можно. Она не обманула: от «моих» кур каждый день приносит по яйцу, отсыпала полпуда картошки со своего огорода, свозила на рынок и, пока я тушевалась, ловко обменяла одно из Зининых хороших платьев на мешок муки, а ее же фасонистые туфли мигом продала за две тысячи рублей – четыре моих зарплаты… «Ты богачка: столько всего городского осталось, даже мыло, – сказала она мне на обратном пути. – Одной меной проживешь, если что… А коли уж совсем худо будет, – можешь соль продавать, она теперь дороже золота: сто грамм больше ста рублей стоит, а у тебя вон какая лоханка есть…».

Ну вот, теперь нет времени писать много. Нужно поспать хоть недолгго перед завтрашней работой… Зарядили дожди, дорога туда и обратно теперь предстоит не такая приятная, как летом и ранней осенью.

За окном вдалеке мелькает свет фонаря! Сюда идут! Надо срочно спрятать дневник!

8/Х-1941 г.

За минувшие двое суток столько всего произошло, что этот дневник, скорей всего, больше вести нельзя. Вернее, это стало смертельно опасно – и для меня, и для других людей… И все же… И все же, я рискую в надежде на то, что никто никогда не узнает про мой тайник. Да, я случайно наткнулась на подходящее место – но только потому, что зацепилась ногой в уборной за сбившийся половик и полетела вперед, выставив руки, которые и нащупали ту незакрепленную доску внизу. Половик выброшен еще до войны (эта участь постигла бы мерзкую бурую тряпку в любом случае), поэтому вряд ли кто-то ненароком повторит мой кульбит. Но теперь эта летопись еще более необходима, чем раньше, когда была просто невытравленной прихотью интеллигентской душонки. Если мне и не суждено самой перечитывать свои записи в будущем – нескоро, после всего, – то спустя десятилетия они все равно могут так или иначе попасть в чьи-то руки, – тогда информация, содержащаяся здесь, уже никому не сможет повредить, зато читающий будет знать правду. И сможет рассказать ее кому-нибудь. И передать по цепочке. Правду из первых рук – потому что даже представить себе невозможно, чем будут тогда жить люди, чем напичкают их головы те, кто получит власть это делать…

Итак, я решилась, вот эта правда: моя соседка Руфа и ее отец, священник из Лехно (отец Лев), как оказалось, помогают партизанам. И более того, в Пскове действует подпольная организация, в которой, скорей всего, состоит не один десяток человек. Но не это главное – а главное то, что ни Москву, ни Ленинград враги не взяли: под Москвой идут тяжелые бои, Ленинград окружен, но не сдан, и фашисты не продвинулись ни на метр восточней. Зина, Капелька, Томочка – все они в нашем родном советском, русском городе, под защитой Красной Армии, в которой, конечно, воюют и наши мужья… Немцы врали, что Красная площадь переименована в площадь Адольфа Гитлера, а по Проспекту 25 Октября еще в июле «прошли победным маршем доблестные германские войска, которым благодарные жители освобождённого Петербурга бросали под ноги букеты цветов». Это я теперь знаю совершенно точно.

Но обо всем по порядку.

В ту ночь я еще заканчивала писать дневник, собираясь после этого сразу лечь, когда прибежала взволнованная, сползающим платком прикрытая Руфа. Увидев в окно огонек ее неуклюжей «летучей мыши», я лишь успела добежать до уборной, запихнуть в стенку свою амбарную книгу – и поспешила на стук. Соседка скользнула в сени, куда тусклый свет моей керосиновой лампы едва достигал из полуоткрытой двери, – но и его хватило, чтобы отразиться в ее и без того огромных, а теперь еще и драматически расширенных глазах. Я не могла оторвать от них взгляд, пока она сбивчиво шептала:

– Только не спрашивай ни о чем… Сама сейчас все поймешь… У тебя есть лекарства? Настоящие, ленинградские… Может, бинты, вата?.. Наши деревенские средства тут не помогут… Это вопрос жизни и смерти… А в медицине ты, случайно, ничего не понимаешь? Может, какие-нибудь курсы прошла?.. У вас ведь было что-то с собой?.. Неужели Зина увезла?..

Пока она взволнованно бормотала все это, у меня в голове крутилась вполне закономерная мысль, что кто-то из ее мальчишек, наверно, поранился, причем, серьезно, потому что с мелочью вроде неглубокого пореза или легкого ожога Руфа прекрасно справилась бы сама – местными более или менее варварскими средствами. Я схватила ее за руки:

– Вся аптечка на месте! Собрана по строгим правилам – я ведь все нормы комплекса «Готов к санитарной обороне!» сдала, даже значок есть, в Ленинграде остался. Тебе повезло: мы ее приготовили везти с собой, но, помнишь, мне было так плохо, все крутились вокруг меня, бегали – и тут эта телега… В общем, Зина засуетилась и забыла взять. А что случилось-то? Мальчики? Идем скорей!

– Нет… – Руфа посмотрела мне в лицо со странной пристальностью, словно колебалась в последних сомнениях; потом, решившись, вскинула голову: – Ладно, раз такое дело, все равно придется сказать. Я верю, что ты советский человек и никому не проболтаешься. У меня в доме раненый партизан. Весь в крови. Куда-то в бок ранило… Его товарищи принесли и оставили. Завтра попытаемся врача найти, но сегодня нужно ему обязательно хоть какую-то помощь оказать – а какую? Бинты насквозь, сам весь горит, почти без сознания… А чем я помогу? Я же так, только от кашля да от поноса средства знаю, да еще вшей детям вывести – да какая баба здесь этого не умеет… А у него – глубокая рана… Пулю они сами как-то выдернули, но там воспаление… Или еще что похуже…

Я похолодела. До этого момента слово «партизан» для меня означало только то, что все люди, имеющие к нему хоть какое-нибудь отношение, будут немедленно казнены – вместе с семьями, и это в лучшем случае… Не далее, как на прошлой неделе, заплаканная медсестра звенящим шепотом рассказывала в больнице, что была облава в Струго-Красненском