Шестая река - Наталья Веселова

о них услышит… Партизаны его трепетно любят, уважают как «пророка» и называют потрясающе: «Наш красный батюшка». Немудряще и очень лаконично. Вот только сдается мне, все то же самое Игнат делает и для немцев, когда бывает в Лехно: недаром голод, благодаря их щедрым подаркам, от нас незаметно отступил, как на цыпочках ушел, мы почти ежедневно едим мясные консервы. Вернее, сейчас я ем их одна, делясь лишь с мальчишками, – у Игната и Руфы опять какой-то пост… А иногда прямо к нам в дом со стороны Игнатова крыльца вваливается тихая и почтительная кучка немецких солдат или парочка вежливых, щелкающих каблуками офицеров – тоже обязательно с гостинцами. У них он не «красный батюшка», а «guter russischer Pastor» – понятие «монах», похоже, и для тех, и для других слишком сложно…

Иногда мне кажется, что вечно так продолжаться не может, и однажды закончится как-нибудь ужасно. Тогда меня подмывает немедленно бежать к Руфе – хоть среди ночи! – схватить ее за плечи, трясти, как грушу, и истерически повторять ей в лицо, что никогда, никогда, никогда больше не буду принимать участие ни в каком «сопротивлении»; и пусть передаст это всем, кто уже чуть ли не ежедневно, без тени сомнения обращается ко мне то с тем, то с этим: достань лекарств и бинтов, разбросай по ящикам листовки, перевяжи очередную партизанскую рану… Я хочу дожить до конца войны, вернуться туда, где свет, зелень, детский смех, восьмичасовой рабочий день не в темной конуре, а в светлом классе перед тремя десятками сияющих ребячьих лиц! Но если я останусь с этими людьми, то они утянут меня за собой! Они уверены, что я дышу той же ненавистью, что и они, тем же стремлением мстить и побеждать, – а я всего лишь хочу уцелеть… Неужели они не мечтают выжить? Ведь из сводок Информбюро, которыми они же меня снабжают, я знаю, что немцев отбросили от Москвы, что началось медленное, но такое обнадеживающее контрнаступление! И, значит, – есть шанс вернуться…

Почему я все время думаю и пишу «вернуться», а не «дождаться»?

23/ VII-1942 г.

Удушливый день. Странное ощущение, будто в воздухе совсем не осталось кислорода: вроде бы, и делаешь глубокий вдох – до предела! – и понимаешь, что легкие полны воздухом, но не проходит ощущение легкого удушья, хочется дышать часто и шумно, как собака… С утра собиралась гроза, за лесом обнадеживающе грохотало, над спекшимися макушками деревьев вставала сизая пена дождевых туч – и… ничего. Моему разочарованию нет предела! Вероятно, допишу и полезу в наш обширный погреб, где, как ни странно, в такие дни можно просто спокойно подышать и даже почти замерзнуть…

Сегодня утром домой из больницы я ехала вдвоем с отцом Львом, который вдруг стремительно вышел, распахнув дверь, из кабинета Веры Ивановны и почти врезался с размаху в меня. Смутившись, извинившись и поздоровавшись, объяснил, что приехал специально, чтобы попросить ее до работы «прослушать и простукать» ему грудную клетку, потому что еще с зимы «привязался» к нему, якобы, странный кашель… Не очень-то я и поверила. Наверняка, для меня он озвучил ту же версию, что предназначалась и для любого знакомого фашиста, которому вздумалось бы полюбопытствовать, – то есть, приезжал к докторше сговориться о чем-то важном, но не доверяет мне до конца, хотя и знает от Руфы о всех моих стараниях ради приближения долгожданной победы. Настолько долгожданной, что у меня с каждым днем все больше сомнений в том, что мы ее вообще когда-нибудь дождемся.

Но у священника была телега! Своя личная комфортабельная телега, запряженная флегматичным толстозадым мерином, который мирно спал на улице, стоя на трех мозолистых ногах и трогательно поджав четвертую, когда мы вышли из дверей больницы. Я даже разрешения не спрашивала – на правах соседки и «соратницы» первая забралась на широкие козлы, остро надеясь, что отец Лев собирается ехать прямо домой, а не в город по делам. Он молча залез рядом, с кривой добродушной улыбкой читая мои мысли, гуманно дернул вожжой, дабы не доставить неприятных ощущений неодобрительно зыркнувшему мерину, – и тот снисходительно поплелся к выезду из города, целя на полосатую полосу шлагбаума.

Вот и не пришлось мне идти в Лехно на исповедь… Я несколько раз с сомнением покосилась на попутчика: в некогда черном, а теперь серебристом от пыли и солнца подряснике, который при новой власти демонстративно и с удовольствием носит везде, с круглыми очочками типичного счетовода-обывателя на маленьком хрящеватом носике, с жидкой, как у колхозного пьяницы, бороденкой, он вовсе не казался особенно мудрым человеком, способным несколькими словами переменить мое внутренне устройство, разрешить сомнения… Но другого, во всяком случае, у меня нет.

– Отец Лев, – начала я без обиняков, когда мы тащились по унылой дороге средь нескончаемых седых от жары лугов. – Я очень хочу поверить в Бога, но не могу. Видя, что вокруг делается…

Он кивнул без интереса – вероятно, не одна я среди бывших партийцев и комсомольцев мучаюсь этим вопросом, и ответил, как мне показалось, заученно:

– Вера в Бога питается уверенностью в том, что есть после смерти другая жизнь, где и начнется все для нас самое главное. Здесь мы просто к ней готовимся. А подготовка к чему-то важному не может быть легкой. Чтобы наш… выпускной экзамен хорошо сдать, приходится сильно стараться. И мучиться, да. И, кроме того… Если человек хочет увидеть, как жизнь его ежеминутно управляется Божественным промыслом, – он увидит. Потому что иногда уж очень ясно этот промысел являет себя. А если кто-то, наоборот, желает доказать себе обратное, – то даже если Бог явится к нему лично, то человек легко убедит себя, что это была галлюцинация… То есть, все от вас зависит. Но именно по вашему вопросу мне понятно, что вы хотите не поверить в Бога, а, наоборот, найти неоспоримые доказательства, что Его нет, – и успокоиться.

Отец Лев замолчал, а я невольно опустила глаза, почти изумленная очередной «прозорливостью»: он прав. Мне спокойней было бы знать точно, что Бога нет. Тогда я не мучилась бы от мысли, что жду не нашей кровавой победы, а только окончания войны – любого окончания, но как можно скорей; потому что это может позволить мне найти дочку, быть всегда рядом с ней, а какая окажется при этом «за окном» власть, какая музыка из репродукторов донесется, – то не имеет значения. Но я откуда-то знаю, что если так думаешь в глубине души, то эта мысль обязана мучить тебя, иначе ты какой-то… недочеловек. Впрочем,