Шестая река - Наталья Веселова

– У меня есть муж, вы же знаете, Пауль… – едва выговорила я дрожащим голосом.

Его резкие ноздри дрогнули:

– У вас давно н’ет н’икакой муж, – и он сделал нетерпеливый и презрительный, словно смахивающий таракана со стола жест.

И – странное дело! – если до того момента я давно стерла своего никчемного Валерика из памяти сердца, то, увидев, как этот симпатичный заносчивый чужак одним движением будто смел его, моего простого и скромного мужа, с лица планеты, а с ним и мои возможные к нему чувства, я неожиданно возмутилась мгновенным низведением до нуля страданий некогда близкого человека, которые он, быть может, переносит в эту самую минуту за то, чтобы все стало, как прежде, – и твердо ответила:

– Я не знаю, вдова я, или нет. И, пока не узнаю, не предам отца своей дочери. Человека, который меня любит и ждет нашей встречи.

В конце концов, как бы Пауль ни хотел, чтобы я верила в обратное, но я-то твердо знала от партизан, что Красная Армия – опомнилась и воюет, одерживает первые, но такие обнадеживающие победы, что пишет стихи в газеты военный корреспондент поэт Илья Сельвинский, и, наконец, что нельзя отнять у Земли Россию – ее последнюю надежду… Россию, которую мой неотесанный, недалекий, разлюбленный муж сейчас защищает. Или погиб, защищая ее. Я опустила голову и молчала. С минуту Пауль, все так же вопросительно нависая надо мной, молчал тоже – но вдруг вытянулся, привычно щелкнул каблуками и коротко козырнул. Я не шевелилась, не поднимала глаз. Офицер сделал несколько четких строевых шагов, огибая меня на тропинке, и без единого слова зашагал прочь. Негромко, без вызова хлопнула дверь автомобиля, коротко кашлянул мотор, зашуршали в пыли колеса.

Я осталась в гордом женском и патриотическом одиночестве, в дурацких туфлях на каблуках и столь же дурацком нарядном платье на опушке березовой рощи в русской деревне под усталым, как я, уже приметно осеннем солнцем, без единой путной идеи о том, как жить дальше…

***

А дальше ветхая тетрадь в картонной обложке разломилась надвое, и последняя, еще не прочитанная, совсем тонкая часть ее соскользнула на ковер. Невольно прервав чтение, Арс, все это время неудобно лежавший на животе, опираясь на локти, рывком перевернулся и лег навзничь. Четверть века назад он окончил журфак и считал себя достаточно начитанным, чтобы одной небрежной цитатой, вовремя припомненной, ставить на место неприятных людей, демонстрируя окружающим их невежество. Правда, предпочитал он, в силу избранной профессии, большею частью, едкую публицистику всех времен, сложные романы тайно считал нудными и проглядывал наискосок, а еще лучше – получал представление о них по вступительным статьям. Военную прозу полагал отжившей, словно исчерпавшей срок службы, как долго использовавшаяся вещь. Да, конечно, амбразурный героизм, Штирлиц в шикарной форме, исчирканный Рейхстаг – но сколько можно паразитировать на всем этом, пора бы почти за век обрести поновее объект для гордости… Такие мысли иногда украдкой, как замужняя женщина к любовнику, забегали к нему по ночам, Арс пугался своей аполитичности – и наутро тоскливо плелся интервьюировать несчастную женщину в бигуди, у которой несколько лет протекал потолок, а жилконтора оглохла и ослепла. Если уж почитать перед сном художественную литературу – так лучше забористый, как старый виски, мужской триллер…

Так казалось до этих майских праздников. Читая бабушкину книгу, – а он уже понял, что это именно готовая книга, причем, только ее, Машина, и никаких высосанных из пальца дополнений и комментариев не потерпит, – Арс испытывал странное чувство: каждая строчка обращена лично к нему. Словно тогда, восемьдесят лет назад, молодая измученная женщина по имени Маша Иконникова достоверно знала, что через тридцать лет родится ее непутевый внук – мальчик Арсик, который вырастет в самолюбивого распущенного дядю и в самые страшные свои дни, на худшей половине никчемной жизни вдруг возьмет в руки случайно найденный дневник – и жизнь его обретет неизвестный дотоле смысл. Он физически чувствовал, что вот-вот дотронется до чего-то совершенно нового, очень большого и даже ужасного, но не боится, а, наоборот, тянется изо всех сил. Арс на законном основании не доверял художественным произведениям, всегда помня, что все персонажи с их жестокими драмами – вымышлены праздными витиями. А вот Машина книга сохранила образы и лики реальных людей, действительно живших и страдавших на земле, – но абсолютно непостижимых, словно вышедших из параллельной вселенной. В его окружении никогда и близко не появлялся никто хоть сколько-нибудь похожий нравственно даже на простую ленинградскую мещаночку Машу, не говоря уж о стойком в вере и любви священнике-партизане или о странном тайновидце Игнатушке…

Он крепко задумался: «А если бы тот монах был жив сейчас, я разыскал бы его и спросил: "Игнат, я случайно убил блудную женщину, никому, в том числе и самой себе, не нужную, испугался, что меня посадят за решетку или всю жизнь мне за это перековеркают, и утопил тело в омуте, но теперь страдаю и не могу успокоиться, как быть?". Что бы он ответил? "Заяви на себя в полицию и прими заслуженную кару"? Ведь не мог же сказать: "Успокойся, забудь, ты ни в чем не виноват"?». Арс сам не заметил, что изо всех сил концентрируется на воображаемом диалоге, представляет, как наяву, щуплого человечка с жидкой бороденкой и нездешним взглядом, неразборчиво, словно издалека, сквозь упругое вещество времени слышит его негромкий голос, почему-то рисующийся в воображении низким и мягким…

Он до предела напряг некий внутренний, доселе неизвестный слух, не знавший преград, но так и не разобрал слов. Зато в сердце тепло и чуть-чуть болезненно толкнулось смутное, как извне пришедшее знание: не тюрьма, она сделает только хуже… но обязательно – искупление… на свободе – хотя гораздо более трудное…

Понять, какое именно, Арс не успел, потому что не имел привычки к тому, что Ева называла продвинутым словом «медитация», не удержался на заданной высоте или, скорей, глубине – и почувствовал себя словно выдернутым откуда-то или вынырнувшим на последнем дыхании… «Что это… Что это было… Мама! Я боюсь… Мне такого не надо, я простой человек…». Но Арс точно знал, что не только вовек не забудет эту минуту, но станет с нетерпением ждать – и искать! – следующую подобную…

Он поднялся, подобрал с полу упавшую часть тетради и положил к себе на подушку, а