Шестая река - Наталья Веселова

Летом сорок первого этот жанр вошел в мою жизнь вместе с пыльными колоннами оккупантов – устало и не в ногу – и со временем прочно обосновался, до того, что стал очередной страшноватой данностью, с которой приходится ежедневно считаться. Но до шестнадцатого марта я видела трагедии наших дней только со стороны – в виде с ума сошедшей на глазах у народа матери расстрелянного мальчика или черных трупов на виселице, у которых на плечах сидят, крепко цепляясь когтями, умные вóроны и, извернувшись, выклевывают глаза – тем, у кого их не выкололи раньше, в гестапо.

Но в тот день в середине марта я оказалась внутри событий, в которые не поверил бы и Шекспир, пошлый автор цветистых баек. День был уныл и промозгл, будто не март стоял, а ноябрь, и черно-бел, как киножурнал; серая вода с убийственной ритмичностью капала с крыши в подставленную разбухшую кадку. Промочив свои худые валенки по пути с работы, я кое-как взобралась на крыльцо, хватаясь за ветхие перила, как любая из древних бабок, все еще доживающих тут свой затянувшийся век и вспоминающих крепостное право, как рай… Горница оказалась натопленной – забота моего квартиранта Игнатушки, последние дни вдруг вошедшая у него в добрый обычай, – а на голом столе (вышитая льняная скатерть удачно обменяна в феврале на маленький шматок соленой свинины, который я тайком съела одна, ни с кем не поделившись) стояла покрытая чистым рушником пол-литровая жестяная кружка, доверху полная молока, и щедро отрезанный кусок деревенского чуть теплого хлеба с солью. Я жадно набросилась на дармовую еду, но не пошла благодарить постояльца: на его половине не раздавалось ни звука, и мне подумалось, что он либо стоит на ежедневной изнурительной молитве, либо уже ушел со своими золотыми руками на поденщину, либо заснул, умаявшись очередной тяжелой работой…

Так, не поговорив с ним, не сказав и не услышав теплого слова, я улеглась спать полусытая. Впрочем, уютно «улечься» я могла не поздней, чем осенью, теперь же, после тощей черной зимы, вероятно, следует сказать – повалилась. Едва забросив прокисшие валенки на теплую печь и уронив толстый штопаный ватник на колченогую, полированную временем табуретку, прикрыв побитым молью шерстяным платком гудящие ноги в грубых чулках…

Проснувшись от шума за стеной, когда еще не начинало темнеть, я смутно удивилась, когда услышала громкую русскую речь, перемежаемую ставшей привычной матерной бранью, – никто здесь, разумеется, и не думает щадить нежные дамские ушки. Почему партизаны пришли вдруг при свете дня? И почему так страшно ругаются на половине Игната?

Я стремительно встала, чуть не упав при этом в обморок от резкого движения, и бросилась к внутренней двери. На меня обернулось сразу несколько бородатых обмороженных рож, за которыми маячило бледное большеглазое лицо Игната, ничуть не испуганное, словно удивленное. У двери стояла Руфа, закутанная в коричневую теплую шаль, и помню свое мгновенное недоумение: почему эта женщина раньше казалась мне такой яркой, красивой и светлой? У нее же лицо грубое и серое, как у каменной статуи, глаза словно мутные лужи, а волосы цвета половой тряпки! Руфа сделала широкий шаг ко мне, вцепилась жесткими пальцами в локоть и хрипло прошипела в ухо: «Ты… Только попробуй сейчас за своего дружка… У первой стенки пристрелим…» – я впервые почувствовала, что у нее отвратительно, как помойка, воняет дыхание. Что вообще здесь происходит? Почему у них такие свирепые лица? Даже у Трофима, всегда робкого, добродушного, исполненного благодарности? Тот стоял прямо перед Игнатом и, отвлекшись лишь на секунду моего появления, продолжил прерванную речь:

– …вот так прямо и говори, как есть! Перед лицом всех товарищей, которых ты предал! – я не узнала его голос, низкий и утробный, как рык бродячего пса, готового к трусливому, но поддержанному стаей прыжку.

– Я никого не предавал, – спокойно ответил Игнат. – Я, наоборот, солгал тем немецким солдатам. Сказал, что мне в молитве было открыто, хотя узнал это от тебя, Трофим. Потому что большой грех нападать на спящих, ничего не подозревающих, кем бы они ни были. Тем более, что среди них есть один, который со временем пополнит число праведников. Но, что невиновные не пострадают, я знал, да.

– Праведников?!! – взревел Трофим и изо всех сил толкнул Игната в грудь, так что тот отлетел к топившейся печи, ударился о нее затылком и замолк, оглушенный.

Два других, незнакомых мне партизана зверски тряхнули его и поставили на ноги, как перед судом.

– Не пострадают?!! А девять ребят только из нашего отряда, которых фрицы на месте положили?!! – львицей взревела Руфа, кидаясь к нему. – Их ты что – не считаешь?!!

Игнат с трудом поднял голову, но глянул не на нее, а мимо и вверх, словно безмолвно вопрошая кого-то, а потом, увидев там, должно быть, что-то ужасное, ему одному доступное, зажмурил глаза, нахмурился – и вдруг забормотал еле слышно, как спящий:

– Двое изнасиловали девушку в Подборовье, которая пригласила их в дом… Застрелили и бросили на крыльце, якобы, это немцы… У троих отцы громили в восемнадцатом храмы и мочились на иконы – каждый в своей деревне… Далеко друг от друга… Отец еще одного, красный комиссар, сам повесил в алтаре священника… Прямо над престолом… А его жену и дочерей отдал красноармейцам… Да… Еще один застрелился бы, чтоб не попасть в плен, а так – спасен будет. Одному иудин грех предстоял… Но теперь они – невинно убиенные, им послабление… Один… Не вижу… Двадцать первый век, что-то очень страшное… Нет, не знаю, – он встряхнул головой и обвел всех недоуменным взглядом, как очнулся.

Мы молчали с минуту, потрясенные. Расколдовала нас кукушка. Да, да, любовно вырезанная когда-то добрым умельцем из дерева расписная кукушка в настенных ходиках – она с треском проломилась сквозь свою дверцу над циферблатом и гулко прокуковала пять раз.

– Ах, не знает он! Сволочь поповская! А я-то, я-то!! – Трофим, которому было во сто крат трудней в те мгновенья, чем остальным, потому что именно его кумир и спаситель свергался с хрустального пьедестала, размахнулся и с оттяжкой ударил монаха в поддых – тот повалился на колени, которые стукнулись об пол, как деревянные.

Меня сдернуло с места, я рванулась вперед, закрывая собой Игната, и принялась жалко и беспорядочно выкрикивать:

– Стойте! Одумайтесь! Вы же видите! Он другой!