Тайны старогастрономовского двора - Андрей Иванович Ревягин

Либеро (чистильщик) – это особый защитник, который страхует центральных партнёров, если форвард соперников прорвётся к воротам.

Атакующий фланговый защитник – всё чаще используется в схемах современных тренеров.

Нападающий (форвард) – это игрок, главной обязанностью которого является забрать себе всю славу, то есть забить гол!

Много было у нас во дворе выдающихся пацанов, но только мне (о чём я и хочу рассказать) повезло с тем, что моя бабушка (моя «бабушка Саша», как её уважительно звали все) неожиданно для меня, да и в одночасье (ошеломительно!) сделалась настоящей футбольной болельщицей. А это неслабо, особенно в микромегаполисе (как мы говорили) нашего огромнейшего двора.

Это ж надо же, какой подарок судьбы (и полнейшая «уважуха» от всей ребятни), если у тебя есть бабушка (родная бабушка, не отец или мать даже!), которая – наяву! – является настоящей футбольной болельщицей…

В то лето к нам (в СССР) неожиданно приехали (да, никто в нашем дворе и не ожидал, и не думал, а они – взяли и приехали!) двукратные чемпионы мира по футболу из Бразилии. Как тогда писали в «Советском спорте»: «Возглавляемые профессором, доктором футбольных наук Пеле, прибыли в СССР проверить знания, навыки и умения лучших советских футболистов».

Хотя, конечно, они не неожиданно приехали, поскольку кругом загодя разговоры о чемпионах-бразильцах уже вовсю велись – и по радио, и по телевидению. Начались также разговоры и передачи про футбол и про всё, с ним связанное.

Тогда вот мы впервые и узнали про Пеле (самого главного футболиста в мире) и про его товарищей-спортсменов, сподвижников по команде: Гарринчу (Гарринча Мануэль Франсиско душ Сантуш – лучший правый нападающий в истории футбола, «кривоногий ангел», как его с любовью называли на родине), Беллини (стоппер, центральный бек, капитан команды), Орландо (стоппер, либеро), Дуду (хавбэк, мидфилдер), Герсон (хавбэк, плэймейкер), Жаирзиньо (форвард) и других.

Пеле (форварда, центрального нападающего) превозносили и буквально носили на руках, и все преклонялись перед его филигранной (помню это слово) игрой и его непревзойдёнными результатами.

Гарринча (форвард) имел удар в девятьсот кэгэ (об этом говорили неоднократно по Первому каналу телевидения; а тогда и был-то всего один канал), и мы с ребятами повсеместно обсуждали и «обсасывали» всё это.

И вот, видимо, моя бабушка Саша и услышала как-то, когда мы у нас дома разговаривали с моими друзьями как раз об этом. А такую весть (расширительную версию, помимо данных от Первого канала) наверняка принёс кто-то как раз из тех соображающих парней в области футбола. И эта дополнительно расширенная версия была такая: что – оказывается! – есть в игре «футбол» смертельные удары и есть, соответственно, такие игроки, которые владеют этими смертельными ударами. Ну, это (такую грозную версию) не напрямую связывали с Гарринчей, с его девятьюста кэгэ ударами. Про него не говорили, что он и именно он обладает смертельным ударом. Видимо, никто ещё не умирал на игре, когда тому доставалось мячом от удара, посланного Гарринчей; а так-то бы это сразу же распространилось бы по миру, в одну секунду. Но ведь подразумевать и домысливать никому же не возбраняется.

Но ведь в мире (а мир большой, когда ты ученик начальных классов школы) есть и были и другие игроки с ударом ноги, возможно, и даже более чем в девятьсот кэгэ. Кто будет спорить? И ведь на пустом месте слухи о таких смертельных ударах не рождаются, что-то ведь, значит, за этим стоит. Зачем же люди говорили бы и говорят про то, чего никогда не было и, возможно, не будет?..

Да, мы очень уважали парней, знающих и владеющих темой (да они в основном были и несколько старше нас), которые «волокли» в футбольной тематике, и мы полностью соглашались с ними, хотя сами-то они в основном мячом на поле владели не ахти. Но слово их доходило до самого нашего мальчишеского нутра и было непререкаемо, весомо, наглядно и очень убедительно.

И вот что – оказывается, тому игроку, который имеет смертельный удар (владеет им), играть на футбольном поле, в команде, вообще-то не возбранялось (разрешалось), но вот бить той ногой (наносить удар), которая со смертельным ударом (а это могла быть и левая нога, и правая, и обе ноги вместе) – бить было нельзя! Категорически это запрещалось! Ну, видимо, могли дисквалифицировать, удалить с поля, наказать, да и, может, вообще, как говорится, «привлечь»… Ну, положим, отдавать пас этой ногой, финтить – ещё туда-сюда…

И вот что ещё – оказывается, чтобы обозначить, выделить, да и просто обезопасить окружающих (предупреждён – значит, вооружён), игроку, владеющему смертельным ударом, предписывалось иметь на ноге специальную повязочку, указывающую на то, что данная нога обладает смертельным ударом. Нам, пацанам и начинающим футболистам, это казалось вполне логичным и правильным, ведь капитан команды на руке (выше локтя) всегда имел повязочку, чтобы все видели, что это капитан команды и к нему можно и нужно обращаться, если что, и никого это не удивляло, и никому не казалось лишним.

Мало того, повязочку на ноге как раз и надо было делать обязательно! Чтобы всем: и игрокам, и зрителям, и судьям на поле (а их трое: главный судья и двое боковых судей – «судьи на линии») – было наглядно видно, с кем они имеют дело, кто вышел на поле и кто и в каком статусе играет. Это бы добавляло интригу и непредсказуемость в игру, и все бы опасались, конечно, и всем было бы интересно – не каждый же день можно видеть на поле игрока, владеющего смертельным ударом…

А повязочка – на этом важном моменте очень всегда делали упор «знающие пацаны» – должна была обязательно быть красная. А какая ещё?

…В тот день лета (4 июля 1965 года) «наши» играли «с Бразилией» (товарищеский матч с чемпионами; они уже приехали и проводили несколько дней тренировки). Я ещё с утра договорился с бабушкой, чтобы она заранее включила телевизор: ламповые телики тогда долго разогревались.

И вот мы влетаем в нашу квартиру – я, Герка и Вита, – а игра уже началась, минут десять идёт (нас задержали в школе какими-то глупостями).

– Что!.. Что он делает!.. – слышу я бабушкин, крайне взволнованный голос ещё от самой входной двери. Да это же, по сути, был не голос – крик, что бабушке было совсем не свойственно!

Мы проныриваем в гостиную, где телевизор, прямо в обуви; в другой раз бабушка нас бы мигом выпроводила обратно, а тут и внимания не обратила. В этот момент я вижу (и мои ошеломлённые напарники тоже делают весьма круглые глаза), как бабушка