Чесночные баллады - Мо Янь

– Старший брат твой тоже на базар удрал? – спросил Гао Ма и сразу устыдился. Старший брат Цзиньцзюй хромал, ходил с трудом, потому на базар ездил всегда второй брат.

Цзиньцзюй равнодушно ответила:

– Нет.

– Так пусть поможет тебе.

Цзиньцзюй не ответила, подняла голову и вгляделась в солнце, которое так нещадно палило, что ее глаза сразу сощурились до узких щелочек.

Внезапно Гао Ма стало до слез жалко девушку.

– Сколько сейчас времени, братец Гао Ма? – поинтересовалась она.

Гао Ма взглянул на часы.

– 12:15. – И тут же добавил: – У меня часы немного спешат.

Цзиньцзюй стояла в профиль, разглядывала участок пшеничного поля, неслышно выдохнула.

– Все-таки хорошо тебе, братец Гао Ма, одному вольно живется, закончил дела – и гуляй в свое удовольствие. – Она вздохнула снова, развернулась, подняла серп.

– Не могу я с тобой болтать.

И, согнувшись, продолжила работу.

Гао Ма постоял рядом, тоже вздохнул, наконец, сказал:

– Давай-ка помогу тебе!

Цзиньцзюй тут же выпрямилась.

– Не надо, не надо, не хочу вас утруждать.

По ее лицу пробежала ярко-красная полоса.

Не сводя взгляда с Цзиньцзюй, Гао Ма произнес:

– Так я же тут все равно без дела торчу. Как не прийти на помощь соседке из-за стенки?

Цзиньцзюй потупилась и пробубнила:

– Тогда благодарю вас за хлопоты…

Гао Ма вытащил из кармана магнитофон, выключил его, снял с шеи наушники и вместе с магнитофоном положил на землю.

– Что у вас эта штучка напевает? – спросила Цзиньцзюй.

– Музыка играет, – ответил Гао Ма, подтягивая ремень.

– Хорошая?

– Неплохая, только батарейка скоро сядет, потом новую вставлю, дам тебе послушать.

– Я не смею, только вам переломаю все, а возвращать мне нечем, – со смешком отозвалась Цзиньцзюй.

– Да штука некапризная, здесь все просто, – отмахнулся Гао Ма, – ломай сколько хочешь – я с тебя ничего не спрошу.

Пока болтали, оба нагнулись и заскрипели серпами. Цзиньцзюй шла впереди, Гао Ма – сзади. Цзиньцзюй срезала два ряда, Гао Ма срезал три ряда. Цзиньцзюй снопы вьет, Гао Ма их подбирает.

– Твоему бате-то не семь-восемь десятков, мог бы и подсобить тебе! – недовольно бросил Гао Ма.

Серп в руке Цзиньцзюй на мгновение замер.

– У нас дома гости…

Гао Ма услышал в ее словах привкус беспокойства и грусти и ничего больше не спрашивал, а еще ловчее принялся жать пшеницу. Пшеничные колосья, которые Цзиньцзюй зажимала между ляжками, то и дело хлестали его по плечам и лицу. Гао Ма скомандовал:

– Шустри давай, я жну три ряда, ты два, а еще дорогу загораживаешь.

Цзиньцзюй ответила:

– Братец Гао Ма, я уже совсем без сил, – простонала она это чуть не плача.

Гао Ма отозвался:

– Оно и понятно, негоже такую работу женщине доверять.

– Всякая беда может на человека свалиться, – ответила Цзиньцзюй.

– Если я обзаведусь женушкой, то будет она дома стряпать еду, шить одежду, кормить курочек и уточек, никакой тяжелой работой на земле не дам я ей пятнать руки.

Цзиньцзюй глянула на Гао Ма, тяжело переводя дыхание.

– Счастливая это будет женщина.

– Цзиньцзюй, скажи мне: какого мнения деревенские обо мне?

– Ничего я не слышала.

– Ты не бойся, я любое словцо выдержу.

– Говорят… Ты только не злись… Говорят, что ты в армии что-то натворил…

– Так и есть, натворил.

– Говорят, что ты с женой командира полка… И командир вас застукал…

Гао Ма горько усмехнулся.

– Не с женой командира, а с ее сестрой, да и не любил я ее, а ненавидел, ненавидел их всех.

– А вы, наверное, человек, видавший виды, – вздохнула Цзиньцзюй.

– Хрень собачья, а не жизнь! – громко выругался Гао Ма. Положил серп, стянул колосья, выпрямился, лягнул вязанку и снова выбранился: – Да даже собачья жизнь была бы получше. Ни хрена не стоит такая жизнь!

Задумался Гао Ма, и в тот же момент явился старший брат Цзиньцзюй, мужчина старше сорока с уже поседевшими волосами, морщинистым лицом и сухой, укороченной левой ногой, из-за которой он при ходьбе изрядно хромал.

Рыкнул старший брат:

– Цзиньцзюй, ты что, сдохнуть в поле хочешь, чего домой не идешь на обед?!

Поднял старший брат руку, прикрывая глаза от солнца, поглядел в их сторону, и Гао Ма тихо проговорил:

– Что же твой брат так груб с тобой?

Цзиньцзюй закусила губу, и по щекам катились две крупные слезы…

«Я увидел, как ты заплакала, и мое сердце больше не знает покоя, Цзиньцзюй, я люблю тебя, я хочу взять тебя в жены… Год уже миновал, Цзиньцзюй, и всякий раз, когда я хочу с тобой заговорить, ты меня избегаешь… Я хочу спасти тебя из огненной пучины. Чжан Коу, спой еще с десяток строф – и я ее за руку схвачу… Пусть даже она завопит, пускай ее матушка встанет, повернется ко мне и обругает, даст затрещину мне. Она не завопит, она совершенно точно не завопит, она недовольна жалким браком, именно в тот самый день, когда пришел наорать на нее брат, именно в тот самый день, когда я помог ей собирать пшеницу, ее родители заключили договор с дедом Лю Шэнли и родителями Цао Вэня[24] и связали трех парней с тремя девками одной цепью, будто те саранча на веревочке. Проклятый брак по обмену! Она же не чурается меня, она тянется ко мне, всякий раз, когда я с ней наедине, она всегда опускала голову и уклонялась от меня, но в зазоре между этими уклонами я вижу проблески слез у нее на глазах. Сердце-печенка-легкие-желудок-кишечник – все у меня внутри ноет… Командир, а командир! Отдавай скорее приказ – отправляй войско с горы Яркого блеска – спаси жизнь нашей сестрице Цзян – о плафон желтого походного фонаря расшиблись насмерть тучи зеленых букашек, сестрицу Цзян арестовали, все не на шутку встревожены тем, что будет с ней. Товарищи, надо оставаться хладнокровными – сердце у меня болит еще сильнее ваших за то, что сестрицу Цзян взяли, – старуха хлопнула по пистолетам, седые волосы плывут по ветру, слезы несутся из глаз[25], вещает Чжан Коу. Он поет: мужья наши сидят по лагерям – осталось поднимать революцию бедным вдовам и сиротам – Чжан Коу, спой-ка ты еще две строфы, еще две строфы, и я схвачу ее за руку, я чувствую ее жар, я учуял кислинку пота у нее в подмышках. Революция не авантюра – надо действовать наверняка, обдумывать каждый шаг, закреплять каждую позицию».

Вмиг в голове у Гао Ма загудело, перед глазами вертящимся разноцветным облаком разлился свет фонаря. Он внезапно потянул руку, у руки точно собственные глаза появились, а