Чёрная месса - Габриэль Легэ

Ежедневно мать и дочь сидели около постели выздоравливавшего, которому очень нравились их разговоры.

Вначале великодушная хозяйка несколько его удивляла. По обыкновению спокойная и любезная, она иногда выказывала такую раздражительность, что даже увещевания и улыбка ее дочери не могли ее успокоить.

Эти внезапные перемены настроения, казалось, совпадали с посещениями двух личностей, которые раз в неделю оставались долгие часы с госпожою Вуазен в одной из комнат нижнего этажа, под спальней Оливье.

Тогда он слышал смутный шум разговора и ясный звон металла. Затем внезапно раздавались ругательства и жестокие споры, в которых слышался резкий голос дамы.

Наконец по песку аллей слышались шаги, дверь входа с шумом захлопывалась, и госпожа Вуазен, поддерживаемая дочерью, старавшейся ее успокоить, возвращалась красная, с блестящими глазами, бормоча гневные слова.

Несмотря на это, Оливье соединял воедино свою благодарность как к госпоже Вуазен, так и к ее дочери, которые окружали его ревностным попечением.

Маргарита провела все свое детство в одном из монастырей Сен-Жермена, у сестер ордена Святой Урсулы. Она начала жить с матерью только недавно.

Госпожа Вуазен хотела дать воспитание принцессы этому белокурому, хрупкому ребенку, крестной матерью которого была дама высшего общества, герцогиня Рош-Гийон. Впоследствии, зная, как говорил Мольер, «des couleurs de toutes choses»[7], воспитанная и образованная, она присоединила к природной прелести своей особы обаяние, заключавшееся в умении вставить словечко во все разговоры.

По причинам, лично ее касающимся, госпожа Вуазен отказалась оставить у себя Маргариту в Париже. Под надзором старой служанки она поселила дочь близ Сен-Жермена, в этом сельском доме, который она с этой целью купила и где сама иногда проводила несколько дней в хорошее время года.

Маргарита часто спрашивала мать о причине этого отдаления.

– Это воля твоего отца, – неизменно отвечала госпожа Вуазен.

«Моего отца?» – думала девушка. Но она его видела так редко, занятия обязывали отца отправляться в длительные путешествия.

С упрямством ребенка и женщины молодая девушка беспрестанно возобновляла попытку узнать причины своего уединения в глуши. Тогда госпожа Вуазен хмурила брови, и Маргарита, чтобы не огорчать мать, умолкала. С минуту она предавалась мечтаниям, а затем возвращалась к своей беззаботной мирной жизни.

Когда на синем небе сияло солнце, девушка блуждала в далеких прогулках, счастливая, что может вдыхать чистый воздух и послушать пение птиц. Она привыкла собирать по дороге самые прекрасные цветы. Она размещала их согласно времени года: розы – с белыми боярышниками; ландыши цвета слоновой кости – с синими барвинками; нежные цвета подснежников – с бледными незабудками, разрисованными золотыми точками; желтый ирис – с мальвою, хранившей в своем венчике меланхолическую тайну воды. Ее комнатку всегда украшал букет. Там она целыми часами читала, вышивала яркими шелками химерические лепестки, пела под аккомпанемент арфы, играла на шпинете[8], изящно украшенном живописью, изображавшей в нежной позе пастушков, ухаживающих за восхитительными подругами.

Присутствие Оливье прервало эти приятные занятия, и время, предназначенное прежде на веселые прогулки в поле, протекало теперь возле больного.

Со своей стороны маркиза Монтеспан сдержала слово. Во время болезни Оливье она оставалась у постели больного, переживая неизведанное ею очарование от этих продолжительных свиданий наедине. Люссак изливал пред ней все, что переполняло его душу, и высказывал свои честолюбивые стремления и надежды.

Так, однажды он рассказывал ей о своей юности, протекшей в родительском доме – в старом замке, в глуши Пуату, в мирном и спокойном убежище, где ему исполнился двадцатый год.

Его история, похожая на историю многих дворян его лет, не поразила маркизы Монтеспан.

Воодушевленный высокими подвигами королевской армии, он нетерпеливо желал также служить своей стране и захотел уехать.

Старый барон Люссак узнал об этом решении без изумления и гнева. Жизнь дворянина принадлежала королю. Одна лишь баронесса, нежная и богомольная женщина, огорчалась близким отъездом любимого сына. Но слезы матери не могли поколебать решения Оливье.

– Так как ты спешишь служить королю, дорогое дитя, – сказал барон, – ступай и постарайся покрыть себя славой. Помни, что наше имя – имя доблестных рыцарей, которые никогда не забывали своего прекрасного девиза: «Usque ad finem fidelis»[9]. Ты поедешь завтра на рассвете. Вот моя шпага. Возьми ее.

На другой день утром, когда наступил час отъезда, Оливье преклонил колено под благословение отца, в то время как мать, понурив голову, молча плакала.

– Мой сын, – сказал старый барон, когда Оливье поднялся, – вот два письма: одно к старому патеру, моему другу, аббату Гибуру, который живет на улице Жан-Тизон в Париже, где он причислен к приходу Святого Евстафия. Он примет тебя наилучшим образом, и я уверен, что ты в нем найдешь совет и поддержку… Другое письмо к Дюфренуа, первому чиновнику маркиза Лувуа, канцелярия которого находится в Сен-Жермене. Когда-то я оказал ему услугу, и он много раз предлагал мне быть тебе полезным.

Таким образом Оливье с тяжелым сердцем уехал из дома. Он еще чувствовал на своем лбу жар от упавшей, как редкий подарок, слезы вместе с отцовским прощальным поцелуем.

– Я возвращался от господина Дюфренуа, – сказал он, окончив свой короткий рассказ, – чтобы отправиться в Париж для вручения моего второго письма аббату, когда на Сен-Жерменской дороге…

– Увы, кавалер, – прошептала маркиза Монтеспан, вспомнив о его отважном поступке, – я всегда буду сильно сожалеть, что была причиной такого ужасного несчастья.

– Сожалеть, сударыня? Зачем? Разве не ему я обязан честью и счастьем видеть вас здесь, возле меня?

Взволнованная маркиза Монтеспан ответила приветливой улыбкой.

Вдруг она вспомнила о госпоже Дюфренуа, которая, благодаря протекции Лувуа, потому что была его любовницей, получила звание «постельничей» королевы – должность и почетное звание, созданное нарочно для нее. У нее был брат, Даморезан, военный комиссар в Пиньероле, и сестра, вышедшая замуж за Сен-Марса, в то время подпоручика мушкетеров.

Маркиза Монтеспан удивилась, открыв в себе чувство ревности к госпоже Дюфренуа, недалекой, но очень красивой женщине. Может быть, Люссак также мог оказаться в плену неодолимых прелестей жены первого чиновника, как некогда пессимист Ларошфуко, автор «Maximes»[10], который совершенно потерял голову (как писала госпожа Куланж к госпоже Севиньи), когда его впервые представили ей.

Эта мысль почти опечалила маркизу Монтеспан, и она спросила:

– Разве господин Дюфренуа обещал добиться для вас места в армии?

– Да, у меня есть его формальное обещание.

Затем, представляясь равнодушной, маркиза сказала:

– Его жена, без сомнения, произвела на вас неизгладимое впечатление, потому что сам Ларошфуко поддался ее чарам. Знаете ли вы, что госпожа Дюфренуа – самая красивая женщина при дворе?

– Я забыл о