Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

– Не цаво не хлебают, окромя молоцка. Приуцыли, цаво поделашь. Эк! Какие! А без их нельзя, мыши замуцают. Назола.

На улице становится темно, и вот наконец возвращаются тётя Евдокия с приехавшим погостить из Братска дядей Геной, мужем её сестры Марии. Летом приходилось задействовать для работы и городских родственников, у кого были полные семьи, тем было легче. Так что тётя делала всё правильно, привлекая к труду помощников. Довольная возвращением дочери, бабушка, бывало, в сердцах скажет:

– Ой! Дуняшк! Назола мне с тобой! Ну, куды нам столько скотины, мы вдвоём живём, брат твой с сёстрами уже в Братске останутся до конца жизни, привыкли оне там. Ты бы побереглась, доцка!

И такие вот простые моменты жизни помнятся. Я, словно заворожённый, сижу и гляжу, как уставшие тётя с дядей хлебают остывший давно суп из одной большой железной чашки деревянными ложками и не брезгуют. Как писали писатели-деревенщики, «хлебая из одной чаши, тем самым сродники доверяли друг другу».

Тогда я этого не знал, а просто любовался дядей Геной, его огромным аппетитом, помню, как сметал он со стола всё съестное, это нехитрое, но страсть какое милое душе ёдово.

С устатку бабушка, конечно, наливает дяде Гене винца, тот рад, но не рада тётя Маша, ругает бабушку, а та в ответ:

– Да полно тебе, доцка, цай в отпуску вы все, можно выпить, все роботаете, не пьяницы же, а то подумат Генка, что жалко мне, а цаво мне жалеть, роботали оне, с устатку можно, цай. Ну Машка! Камедная ты! Цаво ругашься? Будит! Будит тебе! Полно!

Потом бабушка, опять же по-доброму, ухмыльнётся, словно удивляясь чему-то, и скажет:

– Цудаки! Боле цо сказать, не знаю.

А днём, только придёт тётя Дуня на обед, тут же бригадир, агроном или другой начальник за ней бегут, на работу зовут, бабушка им вослед:

– Ну дайте ей хоть поесть-то, замаяли совсем, ей и дыхнуть неколи.

Евдокия, не доев тюрю, бежит на работу, именно бежит… Если молодые будут читать, объяснить надо, что такое тюря. У нас на деревне крошили в большую тарелку белый хлеб или батон, наливали молока, вот и тюря готова. Думаю, так вся наша деревенская Россия делала, да и в городе так ели.

Татьяна Ивановна качает головой, глядя на убегающую на колхозную работу дочь:

– Ну цо поделашь, роботат и роботат, ницаво не сделашь.

Каждый день к нам приходила бабушкина сестра Кока, её так все называли, жила она одна-одинёшенька, часто болела, много тогда было одиноких. Вот вроде стоят два дома, рядом напротив дом Молодцовых, так там огромная семья, а рядом живёт та самая одинокая Кока, такова жизнь. Бабушка, как правило, её чем-то угощает, та отказывается, и её долго приходится уговаривать, чтобы съела какой-нибудь гостинец из Братска. Придёт, бывало, сядет на широкую лавку и скажет:

– Брюхо болит! Всё ноет и ноет!

Бабушка ей в ответ:

– К врацихе схои, полегцает, может.

Кока замашет руками:

– Хоила, хоила, всё одно болит.

Мама всегда привозила Коке какие-то таблетки, в районе таких не было, говорила ей, как правильно принимать лекарство, и сестра бабушки тогда отвечала:

– Слава те, Господи! Дождалась Наську, топерь легше буит.

Кока держала козу, я иногда заходил к ней в маленький, старенький домишко, казалось, если подует сильный ветер, то он развалится, тогда, наверно, сестра бабушки Кока будет жить с нами, думал я, у нас ведь новый дом. Однажды в сильную грозу Кока была у нас, и, когда ударил гром, она, крестясь и испугавшись, говорила:

– Илия-Пророк на колеснице едет.

Часто лёжа на печи, Кока укрывалась телогрейкой и опять говорила, что хворает. Она всегда угощала меня козьим молоком и лепёшками. На деревне все пекли пироги и лепёшки, пироги обычно были большие с картошкой, капустой, кашей, ягодами, яблоками. Съешь один такой – и сыт весь день, но мне их есть не хотелось, зато молоко пил я с удовольствием. И суп бабушкин из русской печи очень любил, все любили, видно, не отведать мне больше такого супа, как же хорошо внутрях становилось после супа деревенского…

Прошло много лет, бабушка давно померла, нескольких лет не дожила она до ста лет и почти до конца жизни работала. Её сестра Кока умерла намного раньше, долго болела, лежала, и бабушка кормила и ухаживала за ней до последнего дня. Да и моя башка теперь вся седая, куда от этого денешься, если доживёшь до «полтийника»… А так и вижу, как бабушка несёт к своей Коке маленький горячий чугунок со съестным, чугунок этот обмотан тряпицей, чтобы медленно остывало ёдово. У самой из-под платка торчат напрочь седые волосы, но она терпит, не прибирает их, а лишь когда придёт к сестре, тогда и поправит платок, и уберёт волосы. Снится мне, как бабушка идёт с куском хлеба на стойло, кормит свою любимую Красотку, доит. Давно умер и дядя Вася, доживший до восьмидесяти лет и говоривший землякам, что не думал, что столько проживёт. Тётя Дуня рассказывала мне, что дядя Вася благодарил Бога, что дал ему столько пожить…

Однажды после армии я гостил у бабушки своей Татьяны Ивановны, по делам ездил в район, пообедал там в столовой, приехал вечером. Бабушка достала ухватом из русской печи чугунки, выставила на стол ещё тёплую пшённую кашу, налила ещё тёплого супа, прямо в чугуне с кашей наверху лежали яички, бабушка положила их туда сырые, а когда каша утомится, то и яички готовыми становятся. Вот так просто вам всё рассказываю, от души.

А сперва я от еды отказался, сказал бабушке, что поел в столовой, попросил не тревожиться – и ответом её был поражён. Бабушка, посуровев, сказала:

– Вот придумал! Это цаво они в столовых накормят?

Потом тут же смягчившись и лицом, и голосом:

– А ты съешь, сыноцек, яицко-то, съешь, цаво оне там накормят, я тебе винца для аппетита налью.

Выпил две рюмки настоящей на ту пору водки, поел и суп, и кашу, и яички, на радость бабушке, а радость эту я прочитал на её лице.

В этот же приезд напарились с друзьями в бане, деревенским хоть бы что, а я угорел, лежу на кровати, башка болит так, что таблетки не помогают, а деревенские друзья: Сергей, Иван, Слава, Володя, Валерка, – в клуб зовут громко под окошком: «Толик! Выходи! Пойдём погулям!» Эх, друзья мои сердешные, думал я, слабый я оказался, угорел так, что силы нет. Так и не пошёл я тогда в клуб. Бабушка всё причитала:

– Цаво я